Питер и Даниэль относительно быстро добрались до дома последнего. Сэмми все-таки получил обещанный кусок сочного куска мяса, и с удовольствием его съел. И пока он с интересом изучает какие-то места в гостиной, обнюхивает каждый дюйм и осматривается на заднем дворе дома, парни удобно устраиваются за барной стойкой на кухне.

— О, как раз последние! — восклицает Даниэль, достав из холодильника две прохладные бутылки пива. — А я уж думал, придется идти в магазин.

— Что, покупаешь с запасом? — по-доброму усмехается Питер, постукивая пальцами по поверхности барной стойки.

— Иногда выпиваю, чтобы немного расслабиться.

— Надеюсь, ты соблюдаешь меру.

— Спокойно, приятель, спиваться я не собираюсь. — Даниэль находит открывалку и раскрывает обе бутылки, которые стоят на кухонной стойке. — Может, и спился бы. Но не могу. Из-за обязательств перед многими людьми.

— Тебе это не поможет. Это не решит никакие проблемы.

— Знаю, но иногда мне необходимо немного расслабиться. Пивка выпить… Сигаретку выкурить…

— Сигаретку? — слегка хмурится Питер. — С каких это пор ты начал курить?

— Вообще-то я покуриваю еще с подросткового возраста, — медленно выдыхает Даниэль. — Тогда курил довольно много. Потом на какое-то время бросил… Потом снова начал… Снова бросил… Так было несколько раз… А некоторое время назад я опять начал периодически покуривать.

— Некоторое время назад?

— Запах дыма всегда помогал мне расслабиться.

— Эй… — Питер задумывается на пару секунд. — А что если у тебя и были проблемы с пением из-за курения?

— Возможно…

— А почему ты вообще начал курить?

— Ну… — Даниэль разворачивается лицо к Питеру, руками облокачиваясь о кухонную стойку. — Просто я в последнее время начал много нервничать… Вот и начал выкуривать одну-две сигареты в день. А после неудачных концертов мог запросто выкурить больше половины пачки…

— Неужели дело в том, что ты лажал на высоких нотах?

— Не только… Но еще и страх. Страх, что кто-то будет обвинять меня в том, что я пою под фонограмму.

— Ты был напряженным перед каждым выступлением.

— Нервничать перед выступлением – нормально. Ведь мы хотим сделать все идеально. Одно дело – петь для друзей, а другое – выступать перед незнакомой публикой. Если друзья простят тебе какие-то ошибки или не заметят их, то слушатели бывают очень требовательны.

— Но ты ведь знал, что не все будут восхищаться тобой.

— Однако согласись, неприятно облажаться перед людьми.

— Неприятно . Но не трагично. Открой Интернет и найди видео с выступлений каких-то артистов. И падают, и поют неправильно, и слова забывают… Неудачный день, так скажем.

— Что-то у меня их слишком много.

— Относись к этому проще. Не стремись понравиться всем. Всегда найдутся те, кто продолжат поливать тебя грязью, каким бы хорошим и талантливым ты ни был.

— Да я только этим и занимаюсь. — Даниэль убирает открывалку на свое место, подходит к Питеру и протягивает ему одну бутылку. — Но на качество выступлений это не повлияло.

— Не переживай, это не будет длиться вечно, — уверенно говорит Питер, держа бутылку в руке. — Может, сейчас, после перерыва, все будет намного лучше.

— Надо как-то исправиться…

— Пока что бросай-ка ты курить. Во-первых, это вредно для здоровья. Во-вторых, плохо влияет на голос. А в-третьих, если упустишь момент – будет сложно завязать.

— А ты был настолько правильным, что никогда даже не пробовал курить? — по-доброму усмехается Даниэль.

— Вспомни мои рассказы о том, в каком дерьме я жил, и поймешь, что у меня не было не просто желания, но также причин и следствий.

— Вот и правильно. Нечего губить здоровье.

— А ты сам-то хочешь бросить?

— Конечно, хочу. — Даниэль быстро прочищает горло. — Тем более, что несколько месяцев назад меня начал мучить частый кашель.

— Да, я заметил… — кивает Питер.

— Пока я не курю, все нормально. Но стоит начать, как он возвращается. Раньше было терпимо, но сейчас я постоянно кашлю.

— Вот поэтому завязывай с этой гадостью.

— Буду пытаться. — Даниэль с бутылкой пива в руке садится за барную стойку напротив Питера. — Кстати, можно за это выпить.

— Ну и просто за удачу.

— Да, — произносят Питер и Даниэль.

Друзья слабо ударяют бутылкой бутылки друг друга и выпивают немного прохладного пива.

— М-м, отличное! — бодро восклицает Питер. — Холодное, крепкое…

— Пивко хорошо попивать в прикуску с огромной тарелкой чипсов во время просмотра футбольного матча, — уверенно отмечает Даниэль.

— Согласен.

— Кстати, когда я был ребенком, то сказал родителям, что хочу заниматься футболом. Они нашли для меня секцию в нескольких минутах езды от дома, и я несколько лет туда ходил. А потом бросил. — Даниэль прочищает горло. — Так сказать, перегорел . Надоели одни и те же тренировки, пробежки, занятия в спортзале… Мечтал сыграть в футбольном матче среди юниоров или молодежных команд. Но… Не получилось…

— Был плохим игроком?

— Да нет, середнячок… Тренер будто вообще не замечал меня: не хвалил, не делал замечаний… Я был будто тенью . Ну… А из-за этого я растерял весь азарт. Тот факт, что я не видел прогресса, повлиял на мое решение забросить футбол. Хотя я все еще люблю его и с удовольствием смотрю чемпионат мира, чемпионат Европы и всякое такое.

— Что, музыка затянула в свои пленяющие сети и не хотела выпускать? — отпив немного пива из бутылки, усмехается Питер.

— Музыку я всегда любил. Хотя не всегда увлекался ей серьезно. У меня нет никакого музыкального образования. Я учился играть сам. По учебникам, по видеоурокам в Интернете…

— Вообще-то, мы все самоучки без музыкального образования… Уж я-то не мог позволить себе нанять учителей по вокалу и ударным.

— Эй, а любил ли кто-то из своей семьи музыку? Ведь у тебя дома был канон. Значит, твоя мать могла увлекаться этим…

— Нет, мать точно не увлекалась музыкой. Однажды она хотела выбросить кахон или продать его, чтобы в очередной раз набухаться со своими дружками. Мне чудом удалось спасти ту вещь от рук этой женщины.

— А отец?

— Не знаю… Ничего не могу сказать.

— А она никогда не рассказывала про него?

— Нет. Она не любила говорить о нем и взрывалась, когда я несколько раз пытался завести разговор о своем отце.

— Неужели не было никого, кто мог рассказать тебе о том человеке?

— Была одна женщина. Жила недалеко от нас с матерью… Хорошо знала и его, и ее. Но, к сожалению, она умерла, когда я был еще ребенком.

— Неужели твоя мать вообще ничего тебе не рассказывала о нем?

— Она только говорила, что идея дать мне второе имя Джексон была его. А мать всегда ненавидела это имя.

— Но почему? Нормальное же имя!

— Может, у нее был возлюбленный с таким именем, который причинил ей боль. Может, отца так звали… Может, это кто-то близкий. Я не могу сказать. Кроме того, она злилась, что какое-то время я предпочитал представляться этим именем.

— Что? — удивляется Даниэль. — Ты называл себя Джексоном?

— Да. Будучи ребенком, я ненавидел имя Питер. Конечно, я представлялся первым именем, но просил обращаться ко мне по второму.

— А почему так?

— Просто хотел стать другим. Быть не Питером Роузом, а Джексоном Роузом… У меня даже была мечта вырасти и официально сменить имя, но… Я не стал этого делать. Понял, что мое имя не такое уж и плохое. А его смена не сделает меня другим человеком. Не сотрет все воспоминания. Я мог стать Джексоном, но остудиться Питером в прошлом. Так что… Раз назвали Питером, значит, останусь Питером.

— Интересно… — задумчиво произносит Даниэль и выпивает немного пива из бутылки. — Не знал…

— Наверное, мать прибила бы меня, если бы я реально сменил имя и стал назвать себя Джексоном.

— Эй, а что ты вообще знаешь о своем отце?

— Вообще ничего. Я не знаю ни его имя, ни то, как он выглядит. Точнее, моя мать как-то вскользь упомянула, что он, как и я, был блондином.

— А он не пытался разыскать тебя и забрать к себе?

— Иногда я мечтал об этом. Жизнь с матерью была сущим адом. Вот серьезно, я даже обрадовался , когда она ушла из дома. Мне всего нечего было терять. Я с самого детства сам себя обслуживал и учился всему без ее помощи. Было страшно лишь потому, что я остался совсем один.

— Может, он пытался забрать тебя, но твоя мать не позволила?

— Нет, моя мать определенно сплавила бы меня куда подальше. Я всегда был у нее как балласт, который она не знала, куда выкинуть. И я удивлен, что она не сделала этого.

— А как бы ты поступил, если бы увидел своих мать или отца перед собой?

— Не знаю, Даниэль… — Питер медленно выдыхает и пожимает плечами. — Иногда я пытаюсь представить себе такую сцену, но полагаю, что не очень обрадовался бы. По крайней мере, если увидел бы мать. Я не хочу видеть ее.

— А отца?

— Про отца тоже не могу сказать. Неизвестно, каким он был человеком: ангелом или гнидой. Я не хочу защищать или поливать его грязью. Возможно, мать могла любить его, а он причинил ей боль. И не исключаю того, что он мог быть виноватым в том, что мать начала пить.

— То есть, ты не хочешь встречаться с отцом?

— Не очень. Раньше хотел, но сейчас мне это не нужно. К тому же, если бы он захотел, то уже давно нашел бы меня. Но за все свои двадцать шесть лет я ни разу не встречал отца или кого-то, кто знает его. Не считая той умершей женщины.

— Тебя можно понять.

— Ой, да что об этом говорить! — Питер отпивает немного пива из бутылки и резко проводит рукой по волосам. — Я уже не нуждаюсь в их помощи и вполне неплохо живу сам по себе.

— Ты злишься на них? Только честно!

— Сейчас – нет. Я не держу зла ни на мать, ни на отца, но и об огромной любви говорить не хочу. Просто думаю о них как людях, которые дали мне жизнь… Ведь я появился не из воздуха… Я не часть эксперимента, совершенного в лаборатории… Это прошлое . Прошлое, о котором я стараюсь поменьше вспоминать.

— Понятно… — задумчиво произносит Даниэль и с грустью во взгляде отпивает немного пиво из своей бутылки.

— А ты сам-то хотел бы увидеть родителей?

— Очень хотел бы… Особенно отца. Мы были довольно близки и отлично понимали друг друга. Как мужчина – мужчину. Хотя я и маму любил. Если отец мог помочь делом и советом, то мама давала заботу и любовь. Правда, мы с родителями редко виделись. Только по вечерам. Отец много работал, мать была занята домашними делами, а я либо торчал в школе, либо тусовался где-то с друзьями.

— Полагаю, у твоих родителей были хорошие отношения, — с легкой улыбкой предполагает Питер.

— Да, родители были очень близки друг к другу, — кивает Даниэль. — Я всегда восхищался тем, как мама смотрела на папу и заботилась о нем. А в ответ он смотрел на нее нежным взглядом и был готов на все, лишь бы сделать ее счастливой. Если отец видел, что мать нуждается в помощи или отдыхе, то он сам брался за ее дела. Даже если работал и приходил домой уставший и голодный.

— Здорово.

— Они всегда называли друг друга любовью всей жизни. Не сомневались, что проживут вместе долгую и счастливую жизнь. И были вместе в радостные и тяжелые времена. — Даниэль быстро прочищает горло. — Я много раз видел, как отец лежал при смерти на койке и держал маму за руку. И… Говорил ей приятные слова… Пытался успокоить. Уверял, что с ним все будет хорошо… И мама в это искренне верила …

— Они так хорошо ладили?

— Даже лучше. А понимали они друг друга буквально с полуслова… Стоило одному подумать, так другой уже все знал. Они почти не ругались и всегда старались решать все вопросы спокойно. Хотя родители были очень разные по характеру. Отец – в меру жестокий, суровый и хладнокровный, но не лишенный доброты и справедливости, а мама – милая, спокойная, безмятежная, ласковая и заботливая, но не имела склонность к жесткости. Они дополняли друг друга, как инь и ян… А по отдельности чувствовали себя так, будто их чего-то лишили…

— Говорят, противоположности притягиваются.

— Знал я таких людей, которые не могли жить без скандалов и получали удовольствие от криков, всклокоченных волос и пощечин. Конечно, я не хочу жить скучной жизнью, но и такая мне не нужна. Не хочу гадать, чего ждать завтра.

— Мне тем более. — Питер отпивает еще немного пива и тихонько постукивает пальцами по бутылке. — Собачиться ради удовольствия – это не для меня.

— И не для моих родителей. В нашем доме всегда была дружеская обстановка. Никто ни на кого не кричал. Каждый пытался спокойно что-то объяснить. Конечно, мы с Кэсс постоянно собачились, но родители старались быстро нас успокоить.

— Понимаю.

— Раньше мне было плевать на то, что происходило дома. Я был равнодушен ко всему домашнему. Но сейчас я скучаю по той атмосфере… — Даниэль выпивает немного пива из бутылки. — Ох… Обидно, что начинаешь ценить какие-то вещи лишь тогда, когда потеряешь их… Или когда вырастаешь и вынужден что-то менять…

— Лично я хочу забыть свое прошлое и сделать вид, будто все это случилось не со мной.

— А я хотел бы вернуться туда хотя бы на пару минут. Вспомнить те времена, которые я не ценил по своей глупости.

— Знаешь, приятель… — с легкой улыбкой произносит Питер. — Я что-то и сам захотел в твое прошлое… Увидеть, как живет счастливая, любящая семья.

— Ах, Питер, тебе бы понравилось у нас дома… — скромно улыбается Даниэль. — Особенно в Рождество… Наш дом был украшен разными гирляндами, лампочками и прочими штучками… Мама готовила свои самые лучшие блюда… Я до сих пор помню запах той жареной индейки, которую она каждый год подавала на стол… Она была такая мягкая, сочная, обсыпанная специями… Мы с отцом обожали ее. Могли умять ее за пару минут. И потом пыхтеть как паровозы от переедания.

— Черт, если ты продолжишь так вкусно говорить, то я точно захочу жрать.

— Я уже захотел кусочек той индейки. Но уже вряд ли попробую, потому что только мама умела приготовить ее так, как мне нравилось.

— Но ведь несложно найти рецепт.

— Нет, она готовила ее как-то по-своему . — Даниэль быстро прочищает горло. — У нее всегда были свои секреты приготовления, которые она никогда никому не говорила. Мама делала какие-то записи, но к сожалению, у меня ничего не осталось. Да и если бы осталось, я все равно не смог бы ничего приготовить. Потому что в готовке я – полный профан.

— О да, одной пожарной машиной было бы маловато.

— А еще самым классным моментом был обмен подарками. Так было здорово раскрыть коробку и найти что-то желанное. У нас была огромная пышная елка, под которую помещалось очень много подарков. Пока мы с Кэсс были детьми, родители делали вид, что их принес Санта-Клаус. Хотя я всегда знал, что подарки покупали они.

— Если честно, я никогда не верил в Санта-Клауса, — признается Питер. — Не верил, что в Рождество могут случаться чудеса. Никогда не знал, что значит отметить праздники с близкими людьми и чувствовать что-то особенное в этот день. Да и не с кем было праздновать… У меня ведь не было семьи.

— Верил или нет, но в этом празднике есть что-то особенное.

— Для меня это был обычный день, — задумчиво говорит Питер, почесав затылок. — Который я проводил дома в одиночестве, завернувшись в теплое одеяло, чтобы спастись от холода, попивая горячий чай или шоколад и думая, как выбраться из всего этого дерьма. Рождество для меня ничего не значило. Я никогда не украшал елку, не устраивал особый ужин, не загадывал желание… Ничего этого не было!

— Ты многое упустил, чувак. — Даниэль выпивает немного пива из бутылки. — Рождество – потрясающий праздник!

— Я понял это лишь недавно, когда в прошлом году все-таки согласился отметить его в гостях у Хелен и ее бабушки. Они много раз приглашали меня к себе, хотя я всегда отказывался. Но раз уж мы с Маршалл начали встречаться, то я согласился отпраздновать Рождество в ее компании.

— Даже если бы я не захотел праздновать, меня все равно бы заставили. Рождество в кругу семьи было нашей обязательной традицией. Делай что хочешь, но в Рождественский сочельник и день Рождества ты обязан был быть дома. Она не нарушалась ни при каких обстоятельствах. Благодаря родителям я знаю наизусть почти все традиционные рождественские песни. Мы пели их всей семьей… Сначала включали их на магнитофоне, а когда я более-менее научился играть на гитаре, то начал играть эти песни. Мои самые любимые песни – это « Joy To The World », « Silent Night » и « Deck The Hall ».

— Я тоже обожаю рождественские песни и люблю их напевать. « Let It Snow » давно запала в душу…

— Правда тогда я не слишком стремился проводить много времени с семьей. Да, я не забывал про них, но не было привязанности. А один раз я поругался с родителями из-за того, что отказывался проводить Рождество с семьей и хотел свалить куда-то с друзьями. Если в детстве мне нравилась вся эта суета, то в подростковом возрасте это начало бесить. Хотелось больше свободы. Это время было протеста против всего и всех.

— Неужели у вас дома все было распланировано, а за любое нарушение порядка следовало наказание?

— Да нет, такого у нас не было, — по-доброму усмехается Даниэль. — Просто это был тот особый день, когда мы могли провести время все вместе. Родители готовились к нему с особым удовольствием. Буквально за месяц-полтора. Вот они и заставляли забывать обо всех других планах. Ну а в остальные дни мы все были вольны делать что угодно. Правда я лишь успевал ходить в школу и после уроков поехать к кому-то в гости или потусоваться в городе.

— Наверное, если бы не существовало школы, ты бы вообще не появлялся дома и буквально жил на улице.

— Да я и так бывал дома не так часто. Заходил домой, чтобы пожрать, поспать и помыться. Ну и шмотки поменять.

— Я искренне удивлен, что ты еще школу не прогуливал.

— Шутишь? — тихо усмехается Даниэль. — Еще как прогуливал! Если ребенком я еще ходил туда исправно, то в подростковом начал время от времени пропускать занятия. Правда учителя всегда докладывали об этом родителям. Когда я выкручивался, а когда-то меня прижимали к стене и заставляли идти на занятия. Для вида некоторое время хорошо учился, чтобы от меня отстали, а потом посылал все на хер.

— Ну да, учился он… — скромно усмехается Питер и выпивает немного пива из бутылки. — Строил глазки самым умным девчонкам, которые все за тебя делали.

— Не отрицаю, мне приходилось обращаться за помощью к главным ботанам класса. А иногда учителя сами приставляли их ко мне и заставляли следить за тем, чтобы я начал понимать то, что никак не хотелось пониматься.

— Только толку, как я вижу, было мало.

— Да меня вообще никогда это не парило. А даже если я заруливал в школу по своему желанию, то никогда не слушал учителей и развлекался с друзьями на задних партах.

— А из-за придурков, вроде тебя, жаждущие знаний ребята не могли учиться. Ибо им мешало одно создание, которое стреляло шариками из бумажек и дергало девчонок за волосы.

— Да ладно! — машет рукой Даниэль. — Кому надо было, тот учился! Те же ботаники могут учиться в любых условиях. Хоть пушки будут стрелять отовсюду, они продолжат решать огроменные уравнения, которые никогда не пригодятся в жизни.

— Они заставляют мозги работать.

— Только если ты знаешь, как их решать. А когда ты видишь перед собой китайские иероглифы, которые ни черта не знаешь, то мозг тебе « спасибо » не скажет.

— Представляю, как сильно учителя не любили тебя из-за того, что ты доставлял им столько проблем.

— Ну да, я не был их любимчиком. — Даниэль тихо усмехается. — Особенно напряженные отношения у меня были с моим учителем по физике. Я проклинал все на свете, когда шел на уроки этого нудного старика. Да и он не очень-то любил меня.

— Наверное, после выпускного все твои учителя танцевали на столе от радости.

— Когда у нас был выпускной, ко мне как раз подошел тот физик и поблагодарил за то, что я наконец-то окончил школу. Честно признался, что мечтал об этом дне. Пошутил, что на радостях напьется в стельку.

— Когда они сплавили такого дебошира во взрослую жизнь, то явно выпили что-то крепче водки.

— Хотя должен признаться, с физиком мы расстались мы в таких уж и плохих отношениях. Даже обнялись на прощание.

— Наверное, он уже бахнул рюмашечку, — с легкой улыбкой предполагает Питер.

— Возможно. — Даниэль выпивает немного пива из бутылки. — В любом случае мои школьные года были классными.

Даниэль и Питер бросает легкую улыбку и выпивают немного пива, стараясь растягивать, чтобы не выпить залпом.

— Да и вообще, нас с Кэссиди нельзя было назвать примерными детьми, — с легкой улыбкой признается Даниэль. — Что я не мог усидеть на месте и обожал тусоваться с друзьями. Что Кэсс целями днями пропадала со своими друзьями… Среди которых, правда, были лишь одни парни.

— Одни парни? — удивляется Питер. — Разве у Кэссиди не было друзей среди девочек?

— Она плохо с ними ладила. Говорит, что с парнями ей проще. Да и вообще не любит моя сестренка все эти женские штучки. — Даниэль по-доброму усмехается. — Мелкая всегда обижалась, когда ее задаривали куклами и платьями. Возмущалась, когда родители не разрешали ей играть в игрушки, которые она таскала у меня, и носить мои шмотки.

— Пацанка, значит…

— Кэсс никогда не стремилась быть нежной и женственной. Мама много раз пыталась привить ей женские привычки и уговорить одеваться как девочка. Но эта девчонка упрямилась … Она никогда не красилась, не делала прически, почти не носила платья и юбки… Донашивала мои шмотки, которые я носил в детстве… Играла с моими игрушками…

— Считала себя мальчиком?

— Нет, вот мальчиком она себя не называла. Не было проблем с гендерным восприятием… Кэссиди всегда говорила о себе в женском роде и представлялась своим именем… Просто не хотела быть женственной и слышать лекции матери о том, что она – девочка и должна вести себя соответствующе.

— Мне кажется, она сама однажды к этому придет, если ее не заставлять.

— Кэсс очень обижалась, когда родители насильно наряжали ее в платье и умилялись, говоря, что она такая милая и хорошенькая. У меня где-то были фотографии, на которых она как раз была в подобных нарядах. На них у нее всегда кислая мина и надутые губы. Зато на фотках в моих футболках и штанах она широко улыбалась и дурачилась.

— А тебя злило, что она тырила твои шмотки?

— Да нет, не злило. Мне было все равно. Ведь те вещи были уже малы мне, а многие выглядели слишком детскими. А я с каждым годом хотел что-то более взрослое . Стильные джинсы, футболки с крутыми надписями, кожаные куртки…

— А она покупала себе что-нибудь?

— Конечно, покупала. Мама часто брала ее в магазин. Она надеялась, что они пойдут в отдел девичьей одежды… Но моя сестра всегда заруливала в мужскую секцию.

— А Кэссиди всегда была такой или с какого-то определенного возраста?

— Всегда . Мы поняли это, когда Кэсс отказалась надевать платье розового цвета. Ей тогда было около года. Сначала отец пытался одеть ее, а потом он попросил маму помочь. Но увы, пока ей не нашли шорты и майку нейтральных цветов, эта девчонка продолжала орать и плакать.

— Значит, это дело вкуса, а не подростковый период?

— Думаю, да. Хотя когда она подросла, то ситуация немного осложнилась. Если в детстве с ней можно было договориться, то потом Кэссиди вообще перестала слушаться. — Даниэль бросает легкую улыбку и выпивает немного пива. — Отец говорил, что она доставляла намного больше проблем, чем я. И это правда. Кэссиди была оторвой: дурачилась с мальчишками, шутила над ними и еще кем-то, а порой даже дралась. Приходила домой в синяках и кровоподтеках. Учителя и родители много раз пытались вызвать чувство стыда и говорили, что она – девочка. Но мою сестру это только больше злило. Кэсс считает, что нежная и женственная девочка – это стереотип. Пережиток прошлого. Мол, девчонка может быть разной. А не только томно вздыхать, когда ей делают комплимент, и терять сознание от переизбытка чувств.

— Это в той или иной степени похоже на протест. На желание быть услышанной и замеченной.

— Или с непринятием себя. Все девочки в юном возрасте недолюбливают себя и пытаются скрыть все свои недостатки.

— А разве Кэссиди не любила себя?

— Я бы сказал, что да. Каждый раз, когда она смотрела в зеркало, то говорила, что ей неприятно смотреть на себя. Мама говорила, что нужно просто красиво одеться, накраситься и сделать прическу, но моя сестра не хотела.

— Но это же не так. Лично я считаю, что Кэссиди – вполне симпатичная девчонка. А если привести ее внешность в порядок, то она вообще будет красавицей.

— Я думаю, ей просто нужен хороший взрослый парень, который поможет ей поверить в себя и стать женственной.

— Еще встретит! Ей всего девятнадцать. Вылечится, придет в себя, обзаведется друзьями и познакомится с каким-нибудь парнем.

— Меня радует, что она умеет влюбляться и сама хочет этого. Даже несмотря на то, что с ней произошло, моя сестренка все еще хочет кого-нибудь встретить и быть любимой.

— Главное – чтобы она не торопилась.

— И не особо рассчитывала на что-то большее с человеком, который уже занят.

— А что, она влюблялась в несвободного?

— Определенно запала… — загадочно улыбается Даниэль. — И Хелен бы занервничала, если бы об этом узнала.

— Хелен? — слегка хмурится Питер. — А причем тут она?

— Ты еще не понял? Кэссиди запала на тебя .

— На меня ?

— Ага. Она сама сказала мне об этом. Спрашивала, есть ли у тебя кто-нибудь. Но пришлось огорчить ее тем, что у тебя уже есть девушка.

— Ничего себе… — скромно улыбается Питер.

— Да, блондин, тронул ты сердечко этой маленькой девочки. Ни сам Терренс МакКлайф, ни его братец Эдвард не понравились ей так, как ты. Хотя она сказала, что эти двое тоже красавчики.

— М-м-м, я уже представляю себе, как ты включил режим злого братика и возмущался, — скромно хихикает Питер.

— Да нет, я не возмутился. — Даниэль выпивает немного пива из бутылки. — Конечно, я был бы не против, если бы ты стал моим родственником. Но все же я предпочитаю видеть тебя с Хелен.

— Это ты так мягко дал Кэссиди понять, что не хочешь ничего слышать о ее симпатии ко мне?

— О-о, смотрите-ка, как кое-кто оживился! — скромно хихикает Даниэль. — Заулыбался, покраснел, засмущался…

— Да, мне приятно , — с гордо поднятой головой заявляет Питер. — Приятно, что я пользуюсь у девчонок популярностью.

— Ну да, только ты губу не раскатывай. Слышишь, секс-бомба белобрысая… — Даниэль хлопает Питера по руке. — У тебя есть Хелен, красивая и заботливая девчонка. А моей сестре надо лечиться. Вот когда она придет в себя, тогда и будет думать о парнях.

— А что, разве девчонке не может понравиться красивый парень в самом расцвете сил?

— Конечно, может. Просто хочу, чтобы ты был осторожнее. Маршалл не понравится, если ты будешь мурлыкать как довольный котяра и закатывать глаза, когда вокруг тебя будут виться девчонки.

— Они поддерживают мою веру в то, что я неотразимый и привлекательный. А для любви и заботы у меня есть Хелен.

— Смотри, а то Сэмми быстро расквитается с тобой, если ему что-то не понравится.

— Расслабься, Перкинс, все будет чики-пуки! — показывает палец вверх Питер. — И не надо вставать на дыбы каждый раз, когда Кэссиди говорит о симпатии к кому-либо.

— Нет, я так просто никому ее не отдам. — Даниэль выпивает немного пива из своей бутылки. — Без моего согласия Кэссиди не будет ни встречаться, ни тем более выходить замуж.

— О да, ты – грозный чувак, — скромно хихикает Питер и делает глоток пива.

— Ну а когда Кэсс научится быть красивой и женственной, то мне придется приложить вдвойне больше усилий, чтобы выявлять всяких мудаков. А я уверен, что моя сестренка может стать очень красивой. Она сильно похожа на маму. А та была очень красивой женщиной и всегда следила за собой. Благодаря этому папа до последних дней жизни восхищался ею и постоянно баловал ее. Одежда, украшения, косметика, салон красоты…

— Не знаю, что насчет матери и отца, но вот на тебя она точно похожа, — задумчиво отмечает Питер и повнимательнее приглядывается к Даниэлю. — Цветом волос, некоторыми чертами лица…

— Да… Мы похожи. Не так сильно, как братья МакКлайф, но у нас много общего.

— Сделать бы ей красивую прическу, и она стала бы еще красивее.

— У моей сестры были очень красивые длинные волосы. Как и у мамы. Она постоянно подстригала их, но всегда сохраняла одну и ту же длину и не стремилась к радикальным переменам.

— Кэссиди была пацанкой, но носила длинные волосы?

— Да, но всегда завязывала их в пучок. Хотя ни она не стремилась стричься, ни родители не разрешали делать короткую стрижку. Отец всегда говорил, что самое красивое, что есть у женщины, – это длинные волосы. Ухоженные, хорошо подстриженные и вкусно пахнущие.

— Кстати, а что произошло с ее волосами? Она все-таки отрезала их?

— Нет, это не она, а Уэйнрайт. — Даниэль быстро прочищает горло. — Кэсс сказала, что долгое время ходила с мальчишеской стрижкой, но сейчас волосы отрасли уже до плеч.

— Ох, бедная девчонка… — с грустью во взгляде резко выдыхает Питер. — Она так настрадалась из-за этого ублюдка…

— Эта тварь все-таки сдохла и теперь горит в аду.

— Надеюсь, она найдет в себе силы жить дальше. Будет обидно, если воспоминания об Уэйнрайте не дадут ей начать новую жизнь и стать счастливой.

— Нет, она все забудет, — уверенно обещает Даниэль. — Я не брошу ее и сделаю все, чтобы помочь ей. Это будет трудно, но я должен . Как старший брат, я обязан позаботиться о ней.

— Ты еще не договаривался о ее лечении?

— Пока нет. Но скоро я собираюсь связаться с клиникой, которую посоветовал ее врач.

Даниэль и Питер замолкают на несколько секунд, чтобы выпить немного пива. А затем парни в разное время бросают взгляд на Сэмми, который заинтересовывается чем-то, что находится в углу, и начинает обнюхивать и трогать это лапой.

— Я хочу быть рядом с сестрой не только из-за ответственности, — с грустью во взгляде признается Даниэль. — Но еще и потому, что мне стыдно перед ней. Стыдно из-за наплевательского отношения к ней. Я всегда вел себя так, будто ее не было. Мы не враждовали, но и близки не были. Я никогда не интересовался, с кем она гуляет, что делает… Мне было реально по хер !

— А тебя заставляли сидеть с ней?

— Конечно, заставляли. Хотя я никогда не соглашался на это по своему желанию. Когда отец работал, я был дома, а матери надо было отлучиться, она просила меня присмотреть за Кэссиди. Когда-то я отказывался и специально куда-то уходил, лишь бы меня не записывали в няньки. А когда-то соглашался, если мне обещали деньги или какую-то вещь…

— Ребенка же не оставишь одного. Кто-то должен за ним присматривать.

— Да, но тогда для меня этот ребенок был как пятая нога собаки. Я не хотел быть нянькой и сидеть с этой мелкой, вечно орущей и плачущей девчонкой. Знаешь, как Кэсс орала, когда была младенцем. Я думал, что сойду с ума, пока мама кормила ее, играла с ней и укладывала спать. Но поневоле мне пришлось научиться делать все это. Точнее, я подглядел все это у мамы или сам спрашивал ее о чем-нибудь.

— Значит, у тебя уже есть опыт в подобных делах?

— Можно и так сказать. — Даниэль выпивает немного пива из бутылки. — Если бы сейчас кто-то принес мне ребенка и попросил присмотреть за ним, я бы не растерялся.

— Ну и как ты справлялся с ролью малолетнего папаши? — скромно хихикает Питер.

— Более-менее. Мне повезло, что со мной Кэссиди была спокойной. Ела то, что я ей давал… Нормально спала… Ну или просто глазела меня и издавала какие-то забавные звуки.

— И тебя это оставляло равнодушным?

— Нет… Глядя на нее, у меня иногда проспались нежные чувства, и я начинал думать, что люблю свою сестру. — Даниэль бросает легкую улыбку. — Будучи ребенком, Кэсс излучала радость. Мне становилось как-то лучше, когда я смотрел ей в глаза. Видел ее беззубую улыбку. Слышал, как она издавала какие-то звуки. Правда я мгновенно все это забывал, когда переставал быть нянькой. А уж когда она подросла, и мы начали собачиться из-за игрушек и кражи вещей друг друга, то ни о какой любви речи не шло.

— Неужели ты никак не отреагировал на новость о том, что у тебя будет сестренка?

— Нет. Вообще никак. Мне было восемь, когда мама с папой подошли ко мне и сказали, что у меня будет брат или сестра. Говорили, что я буду защищать и любить малыша. А мне было по хер. Я слушал и кивал, но ничего не чувствовал.

— Это было равнодушие или ревность?

— Удивительно, но я не ревновал. Был равнодушен. Не парился из-за того, что мать с отцом стали уделять мне меньше внимания и усердно готовились к появлению малыша. И жил как прежде … Даже когда они иногда вовлекали меня в эти хлопоты, я продолжал оставаться равнодушным. Не было ни восторга, ни любопытства, ни агрессии…

— Даже когда ты увидел новорожденную сестренку?

— Ага. Даже когда мама приехала с малышкой домой, моя реакция была типа: « Девочка? Сестренка? Ну круто. Я рад. ». Но не знаю… Может, это было что-то вроде потрясения… Ведь я привык к тому, что был единственным ребенком, а тут домой привезли какой-то шевелящийся комок, завернутый в одеяло.

— Но в глубине души ты любил ее или ненавидел?

— Не знаю, Питер… Поначалу у меня были смешанные чувства. — Даниэль выпивает немного пива из бутылки. — Я не знал, люблю ли сестру или нет… Но когда она заговорила и пошла, то Кэсс все-таки начала немного бесить меня. Мы много ругались, и я стремился свалить из дома. Родители что-то мне говорили, но я пропускал их слова мимо ушей. Я не хотел ни за что и ни за кого отвечать. Считал себя слишком юным и не хотел тратить время на сестру, которую никогда не просил. Правда. Не было моментов, когда я подходил к маме или папе и просил их родить сестренку или братика.

— Понимаю. — Питер делает глоток пива. — Мне кажется, с Терренсом и Эдвардом была бы та же история, если бы они жили и росли вместе. Они бы вряд ли смогли мирно существовать, потому что оба довольно упрямы и далеко не невинные ангелочки. Да, мы знаем, что МакКлайф-старший был рад рождению брата и проявлял к нему интерес. Но позже их отношения вполне могли бы испортиться из-за их характеров.

— А мне кажется, они бы прекрасно ладили. Может, и собачились бы время от времени, но все равно были бы очень близки. Как и сейчас: Эдвард и Терренс спорят в любой ситуации, но друг без друга не могут.

— В любом случае хорошо, что они гораздо позже узнали друг о друге.

— Как говорится, что ни делается, все к лучшему.

— Думаю, и вы с Кэссиди тоже станете намного ближе. И она уже не ребенок, и ты давно не мальчик. Вам нечего делить… Не из-за чего ругаться…

— Мне и правда нечего делить с моей сестрой. И из всей моей семьи у меня осталась лишь она.

— Как и ты – у нее. Ей больше не к кому обратиться. Кэссиди рассчитывает на тебя, и ты не можешь бросить ее.

— Знаешь… — Даниэль выпивает немного пива из бутылки. — Наблюдая за отношениями Эдварда и Терренса, я все больше думал о себе и сестре. О том, что между нами происходило. МакКлайфы все больше заставляли меня жалеть о том, что я наплевательски относился к Кэссиди. И… Хотел все исправить… Но думал, что уже поздно… Ведь я думал, что моя сестра мертва …

— Ну теперь у тебя есть шанс .

— Мне всегда нравились их братские отношения. Но сейчас, после того, что недавно произошло, я еще больше начал восхищаться тем, как они относятся друг к другу.

— Имеешь в виду то, что сделал Уэйнрайт?

— Да. Старший брат рискнул ради младшего, даже если понимал, что может умереть. А младший как мог защищал его и сам хотел стать жертвой… И… Спас своего брата…

— Я так понимаю, МакКлайф-старший сумел найти к своему братику подход, потому что теперь он более расслабленный.

— Иногда мне кажется, что их родители не имеют на Эдварда такое влияние, как Терренс.

— Может быть. — Питер бросает легкую улыбку. — В любом случае я люблю их отношения.

— Я все еще помню, каким грустным был Терренс после той ссоры из-за истории с их дядей. Они ведь разругались в пух и прах… МакКлайф долго ходил в синяках, которые ему наставил братец. Было видно, что парень переживал. Терренс делал вид, что ему было чихать на Эдварда, но это было не так.

— Ну да, у МакКлайфа-младшего немного поехала крыша из-за мысли, что ему изменили. Да и его дядюшка постоянно выносил мозг и настраивал против брата, отца, девушки, матери… Против всех, кто его принял .

— Впрочем, Эдвард все также немного себе на уме и может быть непредсказуемым.

— Главное – что он классный парень. Уж что, но Эдвард – прекрасный друг.

— И надо признать, его героические подвиги иногда приводят к успеху.

— Да уж, хотел отомстить Уэйнрайту – отомстил!

— Согласен, — с легкой улыбкой кивает Даниэль и снова пригубляет немного пива. — И я прекрасно понимаю реакцию Эдварда на то, что Уэйнрайт сделал с Терренсом. Понимаю беспокойство Терренса за брата и страх потерять его. Ведь… Я чувствовал все то же самое, когда увидел Кэссиди. То же самое … Тогда меня бросало в дрожь от мысли, что я мог потерять ее, едва встретив…

— Теперь этого не случится, — спокойно, уверенно отвечает Питер и отпивает немного пива из своей бутылки. — Она и сама больше не захочет бросать тебя.

— И она связалась со всем этим дерьмом, потому что не смогла пережить смерть родителей.

— Если я правильно посчитал, Кэссиди была еще очень маленькой.

— Ей было всего двенадцать, когда за пару недель до ее дня рождения раздается звонок из больницы, а врач сказал маме, что отец скончался глубокой ночью.

— За пару недель до дня рождения?

— Да. Правда празднование уже было под вопросом, потому что отец слег и начал увядать прямо на глазах.

— Но чем он был болен?

— У него были проблемы с сердцем, которые обострились после инсульта. Ему даже делали какую-то операцию. Она прошла успешно… Правда это ему не помогло.

— А сколько ему было лет?

— На тот момент отцу было сорок два года.

— Надо же… Так рано …

— Это то, что шокировало нас. Мы никак не могли поверить, что это случилось. Отказывались поверить в его смерть… Мама с сестрой были безутешны и целыми днями плакали с отцовскими вещами и фотографиями в руках. Мне тоже было очень тяжело… Ведь я всегда считал отца близким себе человеком. Мне здорово пригодились многие его советы. И я запомнил их на всю жизнь.

— Я понимаю.

— Было очень тяжело… Не менее тяжело, чем осознавать то, что я остался единственным мужчиной в семье. Я должен был взрослеть и начать работать. Все-таки мне тогда был двадцать один год. Правда я так привык к каждодневным тусовкам, что мне было сложно отказаться от своего образа жизни.

— То есть, ты не работал?

— Нет, работал. Зарабатывал кое-что, но этого было мало. Да и я прыгал с одного места на другое, как Эдвард в свое время. Перебивался одноразовыми подработками… Или получал постоянную работу, но не задерживался и увольнялся.

— А твоя мать?

— Маме тоже пришлось пойти работать, хотя она ходила на нее, так скажем, через пень колоду. Впадала в такую депрессию, что ничего не ела и целыми днями сидела в комнате. Она ни разу в жизни не работала и посвятила себя дому и семье. Отец всем обеспечивал нас, но после его смерти халява кончилась. Временно спасло то, что у нас были кое-какие деньги, которые мы откладывали на черный день.

— Иногда наши планы не совпадают с теми, которые приготовила для нас жизнь. А взросление бывает настолько внезапным, что ты просто приходишь в шок и не понимаешь, почему еще недавно тусовался с друзьями, но теперь вкладываешь на работе, чтобы заработать себе на еду.