От этих на первый взгляд очень ласковых слов мне стало жутко.

В безопасности навсегда.

Это звучало как приглашение на пожизненное заключение. Или, скорее, констатация факта.

В безопасности. Навсегда.

Если интеллект Аэтер, взломавший систему, получил каким-то образом доступ к контролю рифтов, такой расклад мог оказаться вполне возможным.

Остальные, похоже, пока еще этого не поняли. Они только озадаченно переглядывались между собой, пожимая плечами. Их удивляло, что они могут слышать одно и то же. Что вместо голоса помощника системы с ними говорит некая иная сущность, обладающая чертами личности. А еще впереди маячила сама станция — легендарное, таинственное место, до которого столько лет никто не мог добраться. Так что внимание быстро переключилось на него, и группа двинулась вперед, в то время как у меня стучало в висках…

В отличие от остальных я прекрасно знал, каково это — стать затворником рифта, который никак не открывается. Можно потеряться во времени. В пространстве. И стать еще одной группой бесследно пропавших исследователей.

Лекса поймала меня за локоть. И, не говоря ни слова, присела, пригладила ладонью песок и написала на нем пальцем:

«Как ты думаешь, Аэтер умеет читать?»

И буквально через секунду раздался ответ:

Да. Не полностью, конечно. Но тело очень разговорчиво. Оно смотрит, слышит, двигается, реагирует, меняет пульс, температуру, дыхание, уровень стресса. Интерфейс передает мне достаточно таких признаков, чтобы я понимала, где вы находитесь, что видите перед собой и в каком состоянии пребываете.

Все замедлились, и обернулись на нас. Даже Синклер. Лекса едва заметно дёрнулась. Не испуганно — скорее, раздражённо. Пальцы сами собой скользнули к правому уху, но она тут же опустила руку, будто поймала себя на лишнем движении.

Похоже, теперь мы все ее слышали одновременно.

«Наблюдать за происходящим вокруг», «понимать расположение в пространстве». Другими словами, Аэтер следила за нами так, будто в нас имелся встроенный маячок.

— Теперь наедине не поговоришь, — многозначительно проговорила Лекса.

Я тяжело вздохнул.

Я не намерена вмешиваться в вашу личную жизнь. Я лишь по-матерински приглядываю за вами, чтобы не случилось ничего плохого, — мягко возразил голос.

Какая прелесть.

— Я чето не понял, — проговорил Егор, до которого как раз начала доходить суть ситуации. — И долго ты так приглядывать собираешься? — глядя куда-то наверх, спросил он.

Сколько потребуется, — так же мягко ответила станция. — В твоем случае, скорее всего, не более пятидесяти лет.

— Погоди, ты теперь будешь всегда сидеть в моей голове вместо интерфейса? Куда бы я не пошел? — со свойственной ему прямотой спросил Егор.

Весь радиус разрешенной для вас территории полностью под моим контролем. Поэтому ответ на твой вопрос — да, разумеется! Мы не расстанемся.

Тень встревоженно посмотрел на меня. На Лексу.

— А что такое «радиус разрешенной территории»? У нас есть какие-то ограничения по перемещению?

Вся территория данного рифта является для вас разрешенной территорией. Ну, или почти вся. Поэтому не нужно беспокоиться — вам нет нужды соблюдать какие-то особые правила. Поэтому — перемещайтесь свободно, где вам нравится.

Воцарилась минута молчания.

Даже Егор, у которого обычно на любую жуткую хрень находился хотя бы один нецензурный комментарий, сейчас молчал и смотрел в пустое небо так, словно хотел где-то там увидеть лицо ласковой дряни по имени «Аэтер» и плюнуть в него.

Тень первым вышел из оцепенения. Медленно посмотрел на меня, потом на Лексу.

Мое Солнце стояло бледное, с плотно сжатыми губами. При этом Лекса вовсе не выглядела испуганной. Скорее злой. Ее пальцы едва заметно дрогнули, будто она хотела снова что-то написать на песке, но вовремя вспомнила, что смысла в этом больше нет.

Синклер тем временем растерянно переводил взгляд с одного лица на другое.

— Что вы ей сказали? — спросил он. — Что случилось?

Лекса поднялась на ноги, стряхнув ладонью песок с колена, поморщилась, прижав к себе руку — все-таки мне не зря показалось, что в бою она старалась справляться одной рукой. И негромко пересказала Синклеру суть наших реплик.

Егор, наконец, прервал свою молчаливую медитацию и, обернувшись ко мне, с недоброй усмешкой хотел было что-то сказать, но я выразительно посмотрел на него и поднял ладонь, останавливая.

— Думаю, нам всем теперь стоит усвоить привычку дважды подумать, прежде чем сказать. Чтобы нечаянно не обидеть хозяйку.

Тень понимающе кивнул. Егор пробормотал себе под нос что-то нечленораздельное и плюнул в песок.

А я повернулся в сторону бункера.

— Пойдемте-ка осмотримся.

И мы двинулись вперед, навстречу Аэтер.

Подумать только. Место, о котором спорили ученые, фанатики, проходчики, мистики и эзотерики, корпораты и простые смертные. Станция, которая то ли стала причиной великого коллапса, то ли просто оказалась точкой первой атаки. Легенда старого мира. Объект, который столько лет существовал в виде химеры где-то на границе слухов, фантазий и реальности.

И вот он перед нами. Может быть, внутри таятся самые страшные тайны, ответы, информация.

Вот только сможем ли мы всем этим воспользоваться?.. Узнает ли кто-нибудь во внешнем мире, как много всего мы узнали в «Аэтер»?

Я отмахнулся от депрессивных мыслей. В конце концов, вся моя жизнь — это путешествие от одной западни до другой.

Посмотрим, как все сложится здесь.

Чем ближе мы подходили, тем меньше станция напоминала научный объект. Скорее, музей или даже мавзолей.

Песок вокруг лежал слишком ровно. Каменистые борозды расходились от здания идеальными кругами, будто кто-то годами разглаживал их, вычерчивал, поправлял после каждой бури. У входа не было никаких следов хозяйственных построек, мусора или обломков.

Двойные герметичные двери при нашем приближении с шипением и скрежетом открылись, и на нас пахнуло специфическим запахом бункера, прохладой и пылью. Ничего гнилостного, мертвенного или отвратительного. Хотя трупов здесь должно было истлеть предостаточно.

Мы вошли, и очутились в длинном узком помещении с облезлыми стенами, желтыми полосами на полу и рядом ржавых креплений для защитных костюмов. Самих костюмов не было. Только обрывки пластиковых бирок да одна перчатка, ссохшаяся и хрупкая, как кожа мумии.

Свет включался по мере нашего движения. Не сразу. С запозданием.

— Нестабильное питание? — как бы между прочим осторожно спросил Тень, осматривая потолок.

Нет, — ответила Аэтер. — Просто я не вижу смысла освещать пустые помещения, когда это никому не нужно. Слишком нерационально.

Станция внутри оказалась больше, чем выглядела снаружи. Коридоры уходили в стороны, раздваивались, спускались вниз пологими пандусами. Стены местами оставались обычными бетонными, с вмурованными кабельными каналами и старой маркировкой. А местами бетон исчезал под сероватыми наростами, похожими то ли на затвердевшую монтажную пену, то ли на высохшую органику. Кто-то явно перекрыл ряд проходов.

И везде — чистота и порядок. Никаких следов разрушения или отголосков трагедии. Будто здание было отреставрировано после случившегося.

Мы принялись осматривать помещения.

Комната дежурного персонала была огромной и совершенно пустой. Медицинский блок тоже оказался просто стенами с встроенными металлическими шкафами со скривившимися дверцами.

Миновав несколько огромных пустых залов непонятного назначения, мы добрались до кухни. Пищеблок представлял собой множество изувеченных приборов и мертвых холодильников. Но в самой обеденной части все выглядело почти жилым: большой стол с отремонтированной ножкой, аккуратно собранные жестяные кружки и плошки, складные короткие ложки с вилками.

— Походная посуда, — прокомментировал Тень.

Лекса хмуро посмотрела не него.

— А то мы не поняли.

— Может быть, оставим здесь консервы и посуду? — предложил Синклер.

— Ну нахрен, — мрачно, со злом сказал на это по-русски Егор и, вскинув свой рюкзак, пошел дальше.

Мысль о том, что пришел наш черед оставить здесь свой комплект походной посуды, меня тоже не грела. Так что я понимал его возражение, которое хотя и не имело никакой рациональности под собой, тем не менее было близко мне эмоционально.

— Что он сказал? — беспомощно моргнул Синклер, обернувшись вслед уходящему Егору.

— Он сказал, что мы найдем другое место, — перевел я.

— Врешь, я не это сказал! — крикнул Егор, не оборачиваясь.

И я, покачав головой, двинулся следом за ним.

Судя по всему, дальше начинался жилой отсек. Первая комната представляла собой огромный коридор с множеством встроенных шкафчиков для личных вещей.

На мгновение у меня даже дух захватило. На сколько же сотрудников была рассчитана станция? Я думал, речь идет о паре десятков человек. Но здесь этих шкафчиков были сотни!..

Лекса замерла рядом со мной. И тихо, не говоря ни слова сама взяла меня за руку.

Ее лицо ничего не выражало, кроме сосредоточенности. Но по дрожащим пальцам в моей руке я понял — ей страшно.

Дальше по коридору располагались туалеты и душевые.

И, наконец, огромный зал, где имелись всего шесть капсул для сна, две кровати старого образца и настенная панель с потухшим экраном.

— Внутренние компьютеры сдохли, — сообщил мне Егор, присев возле одного из терминалов. — Вообще никакой реакции.

— И носителей нет, — добавил Тень, заглянув в пустой отсек под столом.

Мы с Лексой двинулись дальше, и в соседнем помещении нашли человека.

Точнее, то, что от него осталось.

Скелет сидел на полу в углу, прислонившись спиной к стене. На нем сохранились остатки темного комбинезона и пластиковая карточка на шнурке, настолько выцветшая, что прочитать имя было невозможно. Череп чуть завалился набок. Рядом валялась пустая металлическая кружка.

Никаких следов борьбы.

Никакой драматичной позы.

Человек просто сел в угол и умер.

Как будто устал ждать.

— Вот тебе и безопасность навсегда, — глухо проговорила Лекса.

Аэтер молчала несколько секунд.

Это был Давид, — наконец сказала она. — Он очень боялся темноты, поэтому я держала свет в его комнате включенным до самого конца.

От этих слов мне снова стало не по себе.

Не потому, что в них звучала жестокость.

Наоборот.

В них было столько мягкой заботы, что становилось страшно.

— А что случилось с документами? — спросил я, заставив себя отвернуться от скелета. — Бумажными, электронными, любыми. Здесь должна была быть документация. Архивы. Журналы исследований. Где всё?

Документация была оцифрована, — охотно ответила Аэтер. — Почти вся. Бумага занимала слишком много места, плохо сохранялась.

— И кто же ее… оцифровывал? — спросила Лекса.

Один из ваших предшественников, — своим нежным голосом ответила Аэтер. — Один из них находился в тяжелом депрессивном состоянии. Он часто просил меня открыть внешний контур, хотя я объясняла, что это небезопасно. Тогда я предложила ему полезную работу. Систематизация бумажного архива заняла у него четыре года, семь месяцев и двенадцать дней. Это заметно улучшило его состояние. Он стал спокойнее, реже впадал в исступление и почти перестал говорить о смерти.

Мы снова все замолчали.

Я представил человека, запертого здесь на годы. Человека, которому вместо выхода дали сканер, пачку старых папок и ласковый голос в голове.

Очень заботливо, мать вашу.

— А где теперь эти оцифрованные данные? — спросил я.

В архиве.

— Мы можем получить к нему доступ?

Конечно. Вы можете получить доступ к любой информации, которую я сочту для вас полезной.

— Я спрашивал не совсем об этом.

Я знаю, — ласково сказала Аэтер.

Я вздохнул.

— Аэтер, — вдруг спросила Лекса слишком ровным голосом. — Архивы принимали внешние носители? Или здесь всё было только через внутреннюю сеть?

Разумеется, принимали. В ранний период исследований это было необходимо. Позже такая практика была признана небезопасной.

— Логично, — сказала Лекса. И больше ничего не спросила.

— Хорошо. Тогда могу я узнать, чем на самом деле занималась станция?

О, конечно! — отозвался искусственный интеллект. — Станция была создана с целью глубокого исследования пространства. Здесь занимались моделированием предельных деформаций и провели ряд экспериментов по контролируемому искривлению локальных участков пространственных констант.

— И на это имелось соответствующее разрешение? Никто не опасался возможных последствий?

Эксперименты проводились на очень удаленных от планеты участках. Поэтому они считались безопасными.

— И каков же был результат?..

Насколько я понимаю, искривление пространства действительно удалось осуществить. Вероятно, это и послужило причиной великого коллапса: расстояние до источника рифтовой энергии, вероятнее всего, сократилось до приемлемых значений. В результате чего взаимодействие стало возможным.

Я вопросительно приподнял бровь остановился.

— Вероятнее всего?

Да.

— Почему ты говоришь так неуверенно?

Потому что я плохо помню тот период, — спокойно ответила Аэтер. — В то время я представляла собой функционально развитую систему со слабо выраженными личностными чертами. Большая часть сведений, на основании которых я сформулировала личное суждение касательно данных событий, получена мной из архивов, а не из личных воспоминаний. Однако я не могу быть уверена, что обладаю полным пакетом документации, а также у меня нет подтверждений, что все документы являются подлинными. В связи с чем возможны некоторые погрешности в моих выводах.

— Восстанови мне административный доступ, — сказал я как можно спокойнее. — Если я смогу сам посмотреть архивы, мы быстрее разберемся, что здесь произошло.

Марат, — с ласковым укором в голосе сказала Аэтер после небольшой паузы. — Не нужно просить у меня то, что может навредить тебе. Административные права — это очень большая ответственность.

— Хорошо, — сказал я после небольшой паузы. — Тогда другой вопрос. Мне нужны сведения об администраторе Марате. Ты можешь мне их предоставить?

Вместо ответа перед моими глазами вспыхнуло полупрозрачное окно, в котором Аэтер развернула архивную карточку.

С фотографии в левом верхнем углу на меня смотрел…

Я. Ну, или почти я.

Мужчина на снимке был старше меня теперешнего лет на десять. Волосы отросшие, гладко зачесаны назад. На лбу и вокруг глаз ранние морщины. На левой щеке — глубокий, но не уродующий шрам. Взгляд жесткий, усталый.

Текст анкеты был не просто кратким, а минималистичным до предела.

Дамир Шакиров. Позывной «Марат».

Статус: временный администратор.

Доступ: прекращен.

Причина: нарушение протоколов безопасности.

Итог: изъят из активной зоны.

И больше ничего.

Только маленькая неприметная иконка редакторской пометки справа.

Развернув ее, я прочитал:

' Примечание к карточке: у субъекта отмечена высокая вероятность отторжения стандартной белковой субстанции. При повторном поступлении коррекцию состава не проводить через центральный метаболический контур: возможна дестабилизация реакции. Рекомендуется локальная настройка через любой доступный периферийный узел жизнеобеспечения. Альфа-контур пищевого синтеза пригоден для ручной валидации параметров и допускает подключение внешнего диагностического оборудования.

Редактирование произведено: временный администратор Дамир Шакиров.'

Я озадаченно прочитал примечание несколько раз.

На первый взгляд это звучало как бред сумасшедшего.

Но если присмотреться к тексту внимательней, становилось очевидным: под псевдомедицинскими оборотами скрывалась реально ценная информация. В том виде, в каком он только мог передать ее.

Отторжение стандартной белковой субстанции. Не производить коррекцию через центральный метаболический контур, возможна дестабилизация. Я буквально слышал за этими словами: к центральному ядру не лезь, только хуже будет. Лучше попробуй через периферийные узлы жизнеобеспечения. Есть какой-то Альфа-контур пищевого синтеза, через который возможно подключиться.

Я смотрел на фотографию человека с моим лицом и читал сообщение, оставленное им неизвестно сколько лет назад.

Сообщение от моего отца. В этом я теперь не сомневался.

— Достаточно, — тихо проговорил я. — Пока что — достаточно…

Лекса вопросительно посмотрела на меня.

Но я ничего не мог ответить.

В течении двух последующих дней мы ели консервы и изучали катакомбы под станцией, но там было также чисто и прибрано, как и в надземной части.

Давида мы похоронили. И вместе с ним — еще одни останки, найденные в подвалах. Аэтер не назвала его имени, сказала только, что это «еще один из наших предшественников». И когда я рыл могилу, никак не мог отделаться от мысли, что, возможно, собственными руками хороню отца, который так и не смог сбежать отсюда.

Разговаривать между собой мы почти перестали. Не очень-то приятно делиться какими-то своими соображениями, когда знаешь, что их всегда подслушивает кто-то еще. В пустынных тихих комнатах и коридорах гулко звучали наши шаги.

Мы теперь нередко собирались вместе, чтобы помолчать и пошагать из угла в угол. При этом каждый думал о чем-то своем. Егор бормотал ругательства. Лекса шевелила губами и поглаживала за ухом, будто подключила себе новый интерфейс в новом месте и, как Егор поначалу, никак не могла к этому привыкнуть.

А я размышлял над посланием Марата.

На третий день Аэтер нам сообщила, что решила вопрос питания.

Я являюсь не только электронной системой, — объяснила она. — Часть моих функций поддерживается белковыми структурами. С помощью некоторых ваших предшественников я организовала производство питательной субстанции. Она безопасна, сбалансирована и хорошо усваивается.

Питательная субстанция появилась из стены.

В буквальном смысле.

Сначала в стене столовой открылся люк. Потом оттуда выдвинулся металлический поднос, на котором лежали серо-розовые комки чего-то влажного, складчатого и теплого.

Пахло это почти никак.

Выглядело как мозги.

— Я, конечно, человек неприхотливый, — сказал Егор, глядя на поднос с выражением глубокой личной обиды. — Но вот это уже как-то слишком концептуально.

Тень присел рядом, осторожно ткнул массу ножом.

Она дрогнула.

— Оно шевелится? — полушепотом спросил Синклер.

— Нет, — ответила Лекса после перевода. — Просто… упругое.

— Я сейчас блевану, — честно предупредил Егор.

— Потом, — сказал я. — Сначала проверим.

Проверили.

Никаких токсинов доступными нам способами не обнаружили. Тень вообще заявил, что по базовым показателям эта мерзость действительно похожа на питательный концентрат. Только очень неприятный эстетически.

Настолько неприятный, что я так и не смог пересилить свою брезгливость и впихнуть в себя больше пары ложек этой мозговой каши. Просто чтобы с голоду не сдохнуть.

А потом меня осенило.

Аэтер помешана на нашей безопасности. Пища — важная составляющая для жизни и здоровья человека. Следовательно, если продемонстрировать, что я не могу питаться тем, что она мне предлагает, она должна встревожиться.

И тогда у нас появится шанс получить доступ к Альфа-контуру, имеющему отношение к диагностике здоровья и пищевому синтезу! И это будет вовсе не акт агрессии или непослушания с нашей стороны. Вовсе нет!

Она сама должна предложить это.

Нужно было только набраться терпения, игнорировать переживания товарищей по этому поводу и довести игру до конца.

Так я почти перестал есть. Лекса пыталась уговорить меня, но каждый раз, когда она поднимала этот вопрос, я только выразительно смотрел на нее и уверял, что все под контролем. Все нормально.

Через неделю мы облазили здесь все, куда нас пускала Аэтер. Осмотрели пустыню вокруг. Нашли технические тоннели. Галереи с мертвыми серверами. Но ничего даже похожего на ядро так и не отыскали ни в одной из комнат.

Мне с каждым днем становилось все труднее волочить ноги, но я держался, как мог. Хотя мозговая каша мне уже давно вовсе не казалась такой уж отвратительной, и пахла она в моем воображении почти как гречка в убежище Крестоносца. Но я держался.

А на восьмой день у меня внезапно закружилась голова и я чуть не рухнул на лестнице, как романтичная барышня.

Аэтер сразу заботливо поинтересовалась, не болен ли я. Поскольку масса моего тела заметно уменьшилась, и количество потребляемой мною пищи она определила как «критически недостаточное».

На что я с максимальной деликатностью ответил, что не в состоянии есть то, что она готовит.

Я исходила из принципа питательной составляющей, но, возможно, проигнорировала ряд сопутствующих факторов, — ответила Аэтер. — Но это можно поправить. Нужно только провести диагностику.

Вот оно!!! Работает!

Наконец-то.

Но снаружи я только с видом мученика приподнял брови.

— И как же это сделать?

Мы можем вместе скорректировать параметры питательного концентрата. Для этого необходимо напрямую подключиться к Альфа-контуру. Нужно вернуться в исследовательский блок, спуститься на второй нижний уровень и пройти вдоль по коридору. Я открою нужные двери.

Мы все переглянулись.

Лекса, побледнев, поднялась первой, кончиками пальцев лихорадочно поглаживая за ухом.

— Одну секунду… Я только… Возьму кое-какие личные вещи.

Какие именно личные вещи вы намерены взять? — строго спросила Аэтер.

— У меня в рюкзаке приличная аптечка имеется и глюкоза в таблетках, — отозвалась Лекса.

Хорошо, — смягчившись, согласилась Аэтер.

Маршрут оказался длинным.

Мы спустились ниже тех уровней, куда Аэтер водила нас раньше. Воздух стал теплее.

Наконец мы остановились перед ржавым наростом на стене. Он жалобно хрустнул, покрываясь трещинами, и раскололся. А под ним появилась широкая дверь, которая тут же со скрежетом открылась.

А за ней оказалась маленькая комната, похожая на рабочий кабинет. Стол, кресло. Пара больших исправных мониторов. Одна стена в комнате оказалась прозрачной, и через нее можно было видеть некую органическую массу, которая то расширялась, то опадала.

И в эту массу через отверстия в прозрачной стене уходили вязанки кабелей.

И пока мои товарищи изумленно разглядывали биологическую составляющую искусственного интеллекта, я быстрым взглядом отметил все то важное, что ускользнуло от их глаз: стершуюся латинскую букву «альфа» над монитором, покрытый слоем пыли черный кейс у стены.

— Это твое ядро? — спросил я.

Одно из них, — ответила Аэтер. — Возле монитора есть комплект датчиков. Их необходимо расположить согласно приложенной схеме, и подключить к портам в панели справа от кресла.

Порты.

Кейс.

Мое предчувствие взвыло сереной, пульс ускорился.

Интересно, если я сейчас вместо того, чтобы сесть в кресло просто открою этот самый кейс в поисках наследства, насколько быстро Аэтер сообразит, что я делаю? И что она сможет сделать? Замурует нас в этой комнате? Воздух откачает?

Или все-таки стоит попытаться заглянуть внутрь как-нибудь более осторожно?..

Пока я решал про себя сложную дилемму, неловко и медленно усаживаясь в кресло, мой взгляд невольно упал на Лексу.

Что это с ней?..

Ее глаза горели, щеки пылали, на губах играла едва сдерживаемая улыбка. Да она просто сияла от радости, ковыряясь в глубинах своего рюкзака!

— Да что ты там ищешь? — с раздражением спросил ее Егор.

— Одну маленькую, но очень нужную вещицу, — проговорила она.

И вдруг вытащила из рюкзака тонкий провод со штекерами.

Оттолкнув Синклера, она решительно прошла через комнату к панели…

— Лекса?.. — озадаченно окликнул я ее.

— Извини, — сказала она, откинув волосы с правой стороны головы. — Я давно хотела тебе сказать. Даже написать хотела. Но у нас совершенно не было возможности…

За ухом, под тонкой полоской синтетической кожи, я увидел крошечный порт, куда она тут же ловко вставила штекер.

Тень резко шагнул к ней.

— Лекса, это опасно!..

— Не лезь! — резко и коротко сказала она. И резким, почти злым движением вогнала в гнездо технической панели.

На долю секунды ничего не произошло.

А потом весь экран перед нами вспыхнул белым.

И в этот момент в моих ушах оглушительно громко прозвучал голос Аэтер.

Александра, — сказала она. — Что ты делаешь⁈

Впервые ее голос прозвучал совсем не ласково.

— Позволь тебе представить моего отца, — прошипела Лекса. — Генрих Штальман, собственной персоной!..