После того как стихия угомонилась, рыбаки говорили, что такого мощного и страшного тайфуна не видели за всю свою жизнь. Ветер уносил дома, с гор сошли оползни и перекрыли дороги. Ураган разметал пришвартованные на пристани лодки, а некоторые из них оказались поднятыми в воздух и осели вместо крыш на домах, в то время как крыши, сорванные со своих мест, плавали на поверхности моря, словно плоты. Кроме того, было много жертв: кто-то утонул, кто-то пропал без вести. А тех погибших, чьи тела не смогли найти, оказалось так много, что и не сосчитать.

Лора.

Так назывался смертоносный тайфун, как на следующий день сообщили синоптики. Этим красивым именем его нарекли в честь какой-то европейской женщины.

Откуда Кымбок заранее узнала о грядущем тайфуне? Может быть, где-то внутри у нее прятался моторчик внечувственного восприятия, как у кузнечиков, или она обладала особым даром предвидения, чего не дано простым людям. Что бы ни рассказывали о ней, всему верить невозможно. Любая история претерпевает изменения от сокращений, дополнений или преувеличений, и цельность ее зависит от воззрений человека, передавшего кому-то суть события, от умения рассказчика излагать мысли, а также от суждений и оценки слушателей. Если уж подвергается сомнению даже Священное Писание, в котором, как считается, нет ни одного несовпадения, трудно поверить в то, что рассказывают обычные люди. Однако просто, без четких контраргументов, сомневаться в правдивости любого повествования, согласитесь, тоже нельзя. Ведь любая история о ком бы то ни было звучит намного правдоподобнее, чем, например, гипотеза о том, что в ясном небе зияет дыра размером с Тихий океан. В общем, мир тому, кто верит.

Торговец рыбой не погиб. На следующий день он сидел на берегу как истукан, безучастно глядя на то, что осталось от сушильни. На глади моря отражались лучи солнца, и случившееся вчера представлялось не наяву, а во сне. Море было тихим как никогда, ветер успокоился, волны медленно набегали на берег. От некогда красовавшейся здесь сушильни не осталось и следа. В потоках воды сгинул и домик, где он жил. Валялись сломанные перекладины, и от разбросанной повсюду на песке загнивающей рыбы шла вонь. Лишь чайки, слетевшиеся на пир, беспечно вытягивали шеи, подхватывая плавающую рыбу. Просидев отрешенно на одном месте полдня, ближе к обеду торговец поднялся, сел на свой проржавевший грузовичок и покинул сушильню. После этого никто в этом приморском городе его не видел.

И Кокчон остался в живых. В тот вечер доктор, которого Кымбок почти насильно привела в дом, посмотрев на состояние больного, покачал головой. И сказал, что вряд ли ему удастся протянуть несколько дней, поскольку и рецепта на лекарства нет, и сам он не может взять на себя ответственность за лечение. После того как Кымбок с плачем упала к ногам доктора и уцепилась за его штанину, ему ничего не оставалось, как выписать рецепт, но при этом он добавил, что не уверен, помогут ли лекарства. Однако Кымбок не теряла надежды. Спрашивала людей об искусных врачах и, если кто-то рекомендовал, шла к ним, покупала все таблетки и мази, если говорили, что они хорошие. Денег у нее не было совсем, поэтому эти поиски помощи были ужасными. Пока Кокчон находился на грани жизни и смерти, Кымбок отчаянно цеплялась за каждую соломинку, способную спасти любимого, словно ее жизнь зависела от этого.

В тот злополучный день Кокчон с другими рабочими разгружал бревна, прибывшие из далекого субтропического региона. Эти бревна оказались огромными, их длина в пять-шесть раз превышала рост человека, толщина была более трех обхватов, а вес никто бы не определил даже приблизительно. Предстояла грандиозная работа, на которую собрали всех чернорабочих из близлежащих селений. Бревно обвязали канатом, после чего мужчины выстроились в два ряда и с помощью перекинутых через плечо веревок одновременно по команде подняли и поволокли махину на пирс. Пристань наполнилась тяжелым дыханием грузчиков и подбадривающими возгласами, а на берегу собралась толпа зевак. И в самом деле, было на что посмотреть. Перед ними сидел человек с традиционным барабаном, ударял в него и воодушевлял рабочих своими выкриками. Широкие штанины рабочих, стоявших по пояс в воде, мешали движению, толстый канат давил на плечи, и они, невольно испуская стоны, отдавая последние силы, под подбадривающие крики с трудом переставляли заплетающиеся ноги.

В тот день Кокчон в полной мере показал, что не зря получает жалованье в три раза больше, чем другие работники. Обвязанный канатом вокруг пояса, он стоял во главе этой артели и вел за собой весь ряд. Он напрягал силы, и бревно шло вперед, он переводил дыхание, и весь строй останавливался. Зеваки громко восхищались необычной силой Кокчона, владелец груза стоял на пирсе и с довольным видом кивал головой.

И в этот момент раздался грохот, и все вокруг закричали. Сверху катилось одно из бревен, уже уложенных на пирсе. Кокчон, стоявший первым в ряду, посмотрел вверх, когда кругляк уже несся на него с высоты, более чем в десять раз превышающей рост человека. Расстояние еще позволяло уклониться от столкновения с бревном, стоило только захотеть. Однако для других рабочих, стоявших за ним, дело могло кончиться плохо. Шестерым, а то и семерым из них грозила смерть или увечье: махина могла расколоть череп или сломать позвоночник. Зеваки сверху громко кричали, чтобы все скорее разбегались, но Кокчон — кто знает, о чем он тогда думал, — остался на месте и лишь уперся в землю, собрав всю силу в ногах. Бревно со страшным треском приблизилось почти вплотную к великану, и люди вокруг закричали от ужаса, ожидая неминуемую смерть. Женщины отвернулись, спрятали лица в руки. В тот миг, когда бревно ударило Кокчона в грудь, он вытаращил глаза и громко закричал, напрягая в себе все физические и душевные силы. И тут толпа увидела то, во что невозможно было поверить. Раздался гулкий стук, и бревно остановилось. Кокчон же, хоть и отступил на несколько шагов, остался цел и невредим. Люди вокруг, уже нарисовавшие в воображении ужасную картину, вздохнули с облегчением, закричали восторженно и разом захлопали в ладоши. Пока Кокчон принимал на себя удар, его товарищи успели отскочить в сторону и приходили в себя. А наш силач легко поднял бревно и бросил в море, и оно с громким всплеском упало в воду.

Вдруг за его спиной опять раздались возгласы. Кокчон решил, что это приветствуют его, и с улыбкой повернулся на голоса. Однако кричали совсем по другому поводу. Поддерживавшая бревна подпорка, не выдержав тяжести, сломалась, и вся сложенная груда разом двинулась вниз. Со страшным шумом несколько десятков огромных бревен катились, круша все на своем пути. Рабочие снова бросились врассыпную, кто побежал в сторону на безопасное расстояние, кто в воду. А что же Кокчон, только что проявивший недюжинную силу? Он и в этот раз уперся в землю, как вол, и своим телом преградил путь катившейся лавине. И каким же оказался результат? Он отличался от предыдущего. Огромные бревна, постепенно набирая скорость, промчались по склону холма, безжалостно подмяли под себя Кокчона и с шумом упали в море. Таковы законы ускорения.

В тот день Кокчон за несколько секунд продемонстрировал сначала героическую отвагу, а затем глупую неосторожность. Правда, оставшись в живых, он доказал свои необыкновенные возможности, ведь другого грузчика на его месте просто расплющило бы в одно мгновенье. Расплата же за это была страшной. У него оказались сломаны ключицы и тазобедренные суставы, раздроблены тазовые кости, от ударов на черепе возникли большие гематомы. Люди говорили, что обошлось малой кровью только потому, что это был Кокчон, другой бы на его месте уже давно покинул этот свет, но Кымбок эти слова никак не могли утешить. Когда он наконец открыл глаза, она, уже знавшая от людей все подробности этого происшествия, спросила, почему он не уклонился от бревен, почему стоял? И Кокчон, с трудом открывая рот, произнес, делая паузу на каждом слове:

— Я… думал… что… опять… смогу… остановить… их.

Это был закон невежества. Кымбок наконец-то осознала сущность страха, затаившегося внутри абсолютной радости, испытанной ею. Это была трагическая сторона простоты, скрытая мощной плотью. Всего лишь раз, как пламя, вспыхнуло и тут же погасло его тело, а ей пришлось наблюдать, как оно, так ею любимое, нелепо погибает рядом с ней. Но она не сдавалась. Нет, она не могла сдаться. Потому что безмерно любила Кокчона, и этой любви уже отдала все, что имела. Кымбок, забыв себя, ухаживала за своим любимым, лежащим, как бревно. Часто переодевала его, сильно потеющего, в чистую одежду, вовремя обрабатывала раны, массировала руки и ноги, потерявшие чувствительность, чтобы вернуть им подвижность. И, заваривая лекарства перед дверью в комнату, впервые в жизни молилась, обращаясь неизвестно какому духу:

— Не знаю, как обращаться к вам, силы небесные, существа совершенные! Все, что есть у меня, все мои тайны и радости, все мои шаги, сделанные доселе, вся моя кровь и плоть желают одного. Пожалуйста, спасите его! В воздаяние за это я с радостью отдам все, что от меня потребуется, чего бы мне это ни стоило.

После того как Кокчон слег, самой насущной оказалась проблема выживания, надо было что-то есть. Имея лишь какие-то гроши, она все равно вызывала врача, покупала лекарства, и пришел день, когда ей пришлось добывать деньги. Но в этом городе, если и находилось дело для женщины, то только подработка на пристани. Кымбок так и сделала. Она скинула юбку, надела шаровары, как все работницы на подхвате, и отправилась на пристань, где потрошила рыбу, штопала прохудившуюся сеть, резала сардины для наживки и насаживала их на леску. Еще совсем недавно хозяйка, имевшая собственное дело, проворачивавшая сделки с владельцами судов на крупные суммы, она за сутки опустилась на самое дно жизни. Таковы законы мира. Целыми днями она носилась по пирсу, то спускаясь, то поднимаясь с него, бралась за любую работу, чуть не падала от усталости, однако полученных денег не хватало даже на лекарства, не говоря уже о том, чтобы поесть два раза в сутки. Какое-то время она подумывала, не заняться ли опять сушильней, но сразу отказалась от этой мысли, потому что такой бизнес не начать без капитала, и к тому же более всего ей не хотелось причинять ущерб торговцу рыбой. Пусть она покинула его, но, по ее собственным правилам, ей следовало выполнить некие обязательства перед ним. В то время она еще не знала, какая трагедия настигла торговца.

Наверное, только благодаря Кымбок, ее беззаветному уходу Кокчон наконец поднялся с постели. Однако его состояние по-прежнему вызывало опасения. Из-за разорванных связок на ногах и бедрах он мог ходить только с помощью костылей. В тот злополучный день бревна с торчащими ветками, падая, повредили его ребра и мышцы, из-за чего он каждую ночь стонал от боли. Сломанные кости острыми краями касались его мышц и нервных окончаний. Даже провалившись в сон, он метался от страшных видений, в котором умершие вставали и гонялись за ним. Часто среди ночи он просыпался со страшными криками. Кымбок не затыкала себе уши. Она развязывала бант на кофточке и прикладывала любимого к груди, как младенца. И шептала ему:

— Теперь никто уже не сделает тебе ничего плохого. Поэтому ни о чем не волнуйся и спи спокойно, любовь моя.

И Кокчон после вновь пережитых во сне страданий засыпал в объятиях Кымбок. Его сознание и тело, крепкое, как чугун, постепенно слабело. Ее усилия казались бесполезными, она словно пыталась собрать пролитую воду.

Кокчон полностью зависел от Кымбок, она и кормила, и баюкала, и мыла его, поэтому с некоторых пор он начинал нервничать, стоило ей хоть ненадолго куда-нибудь отлучиться. Он часто плакал, дрожал от страха, говорил, что его хотят убить. И тревожился от мысли, что Кымбок скоро покинет его. Она без конца утешала его, говорила, что всегда будет рядом с ним, но он почему-то верил в свои опасения, и они становились все навязчивее. В конце концов эти мысли довели его до того, что он стал подозревать ее в измене и даже поднял на нее руку. Так в нем проявились законы болезненной ревности. Со страшной силой, несвойственной больному, он крушил мебель и бил посуду, а затем, если злость не проходила, разрывал одежду на Кымбок и голую за волосы тащил на улицу. Он шагал по дороге, волоча ее за собой, как собаку, и, обращаясь к людям, которые выходили посмотреть на такое безобразие, рычал:

— Кто эти кобели, что снюхались с этой сучкой? А ну, выходите! Все выходите, говорю, сучье отродье!

Люди сокрушались и жалели несчастную, но, зная о страшной силе Кокчона, никто не отваживался встать на его пути. Забыв о стыде, Кымбок рыдала и умоляла его прийти в себя, говорила, что он ее единственный любимый, но слова не действовали на него. Казалось, им управляет дух незатихающей ревности. И когда наконец силы оставляли его и сознание возвращалось, он раскаивался в содеянном:

— Это все из-за того, что люблю тебя. Говорю же, из-за того, что слишком сильно люблю тебя. Поэтому ты должна меня простить.

Он плакал и просил прощения у Кымбок. Это был уже не тот прежний Кокчон. Постепенно ее терпение иссякало. Она находилась в таком состоянии, что, казалось, еще немного — и она умрет от потрясений. С лица сошел румянец, потускнели глаза, исчез и запах, приводивший в волнение каждого мужчину, а знакомые, даже столкнувшись с ней на дороге, не узнавали и проходили мимо.

Однажды Кымбок как обычно вышла на рынок подработать и как раз потрошила рыбу, когда люди шумной толпой вдруг повалили на пристань. Поддавшись любопытству, Кымбок побежала за ними и увидела, что посреди пристани в плотном окружении зевак что-то происходит. Она протиснулась сквозь толпу, заглянула внутрь и не поверила своим глазам. Мужчины начали разделывать рыбину неимоверно больших размеров. Это был тот самый синий кит, которого она когда-то видела с берега. Мужчины, ловко орудуя большими резаками, решительными движениями распороли живот кита, и оттуда, как водопад, ринулся поток крови и внутренностей. Чтобы не попасть под этот поток, зевакам приходилось уклоняться и отходить подальше. Вслед за этим из желудка кита, размером больше соломенного куля для риса, повалили рыболовные причиндалы: якорь, кусок паруса, старая сеть, спутанные лески, куски дерева, бывшие когда-то частью лодки, а также различные водоросли и мелкие рыбешки. Каждый раз, когда из туши что-то вываливалось, люди, стоявшие вокруг, вскрикивали от удивления, но Кымбок почему-то съежилась от боли в груди, будто из нее самой тянули жилы. Она наблюдала за тем, как гигантская рыбина, которая, казалось, не умрет никогда, так быстро превратилась из живого существа в огромный кусок мяса, и люди даже показались ей страшными. Кымбок подумала, что положение кита, которого уже выпотрошили и продолжали разделывать, соответствует ее с Кокчоном обстоятельствам, и невольно рыдания подступили к горлу. Пытаясь подавить крик отчаяния, она закрыла рот ладонями, выбралась из толпы и, усевшись в безлюдном месте на берегу, выплакалась так, что опухшие глаза превратились в щелки.

Вот что случилось в тот день по дороге домой. Тело ее устало, как и должно уставать от тяжелой работы, а на душе было тяжелее, чем всегда. Кымбок проходила мимо кинотеатра, где показывали новый вестерн. Она невольно подняла глаза на афишу. Зачем она в тот день опять направилась в это злополучное здание? Может быть, из-за смерти кита, которую она наблюдала днем собственными глазами, изменилось состояние ее души? Или просто захотелось хоть ненадолго забыть весь кошмар своего нынешнего существования? Или ради того, чтобы найти какой-то путь к новой жизни?

Она и не заметила, как ноги, словно притянутые магнитом, привели ее в кинотеатр. Там она спросила мужчину со шрамом, не так давно познакомившего ее с кино. Спустя время он вышел к ней. Как и прежде, мужчина был одет в белоснежный костюм, а во рту держал сигарету. Увидев изможденную до неузнаваемости Кымбок, он не смог скрыть удивления. Несмотря на то что она тут же пожалела о своем приходе, несмотря на то что лицо залила краска стыда, несмотря на то что ей захотелось повернуться и убежать куда-нибудь подальше, она этого не сделала. Вместо этого, едва шевеля губами, медленно проговорила, что пришла посмотреть фильм. Мужчина улыбнулся, взял Кымбок за руку и повел в зал.

В тот день она второй раз в жизни посмотрела фильм. И опять не могла отвести глаз от удивительного экрана, испытала исступленный восторг от восхитительных звуков, льющихся со всех сторон, и, когда кино закончилось, еще раз почувствовала себя обманутой, отчего ухудшилось настроение, и она, опустошенная и разочарованная, не могла подняться с места. И в этот раз мужчина со шрамом сидел рядом с ней и крепко держал ее руки в своей, на которой было всего два пальца.

Когда они вышли на улицу, ладони Кымбок оказались влажными от пота. Однако в отличие от прошлого раза ее не тошнило. Мужчина снова повторил с улыбкой, что она может приходить сюда в любое время, когда ей захочется посмотреть кино. Кымбок опять покраснела от стыда и выскочила из кинотеатра, но и на следующий день, и еще через день ноги сами несли ее к этому зданию. Словно одурманенная наркотиком, она уже не могла прожить ни одного дня без кино. И ничего с этим не могла поделать.

Мужчина со шрамом, назовем его Меченым, который привел Кымбок в кино, был главным бандитом портового города — мошенником, каких мало на свете, заядлым контрабандистом, мастером владения кинжалом, не имеющим равных себе во всем городе, и в то же время известным развратником, хозяином всех портовых проституток и ловким маклером, участником всех без исключения грязных дел, творившихся в городе. Искушенный знаток разных ловких приемов, он знал, как разрешать сложные дела. Для достижения своих целей Меченый использовал в основном средства, лежащие за пределами закона, и поэтому естественно, что такой человек обязательно кому-то становится нужен. Он знакомил судовладельцев с крепкими грузчиками или выносливыми матросами, способными долгое время проводить в море, а еще привозил из других городов миловидных женщин, готовых работать в винном доме. Кроме того, не гнушался тем, что находил контрабандистам подходящее судно для переправки товара и собирал местных бандитов для выяснения отношений с кем бы то ни было. В этом городе не нашлось бы человека, который не знал бы Меченого. Все боялись его, однако некоторые доверяли ему, признавая его возможности.

Причина же того, что этот человек с холодным, как змея, сердцем заинтересовался деревенской простушкой, ничего собой не представляющей, кроется в трагической истории любви одного члена якудза, отрезавшего себе один за другим шесть пальцев перед любимой женщиной и вручившего их в качестве подтверждения своих чувств.

Когда Меченый первый раз увидел Наоко, возлюбленную своей души, ради которой был готов умереть, ему было пятнадцать лет. В то время он выполнял мелкие поручения якудза и учился вонзать кинжал в противника, чтобы за одно мгновение прикончить его. Дело происходило в одном из портовых японских городов. Прошло два года, как мальчик покинул родину и прибыл в Японию. Однажды, увязавшись за своими старшими товарищами в квартал красных фонарей, в одном из заведений он увидел гейшу в алом кимоно, и она завладела его душой. И с той минуты начались его страдания от любви, заставлявшей пылать сердце. Долгое время он мучился наедине с самим собой, и наконец однажды поздним вечером один, без спутников, отправился в знакомое заведение.

Гейшу, что зажгла огонь в душе юноши, звали Наоко. По лицу ее, всегда покрытому слоем белой пудры, трудно было определить возраст. Она пела перед ним песню, и от нее исходил то ли запах, то ли какие-то флюиды, похожие на те, что спустя много лет он ощутит рядом с Кымбок, и сердце его затрепетало, и ему показалось, что все силы невольно покинули его тело. Дрожащим голосом юноша признался гейше в любви и попросил провести с ним ночь. Однако у нее, прошедшей огонь и воду, познавшей мучения и страдания, совсем не было желания делить ложе с безусым юнцом и потакать опасной игре с огнем. И она холодно ответила:

— Тот, кого я хочу, должен быть настоящим мужчиной. Вы не прошли даже церемонию посвящения в члены вашего клана и слишком молоды, чтобы заниматься любовью. Поэтому приходите, когда немного повзрослеете.

И тогда юноша, выполнявший мелкие поручения в группе якудза, достал из-за пазухи острый кинжал.

И затем перед гейшей, закричавшей от испуга, решительно отрезал свой мизинец.

— Я обязательно приду к вам через несколько лет. И к тому времени стану настоящим мужчиной, как вы пожелали. А это подтверждение моей клятвы.

Он завернул мизинец в кусок ткани, вручил его гейше и покинул веселый дом.

Прошли годы, и юноша превратился в видного мужчину. За это время взгляд его стал глубоким, мышцы — накачанными, он вырос, возмужал. Однажды он вонзил кинжал, как его учили старшие товарищи, в тело одного из членов противоборствующей группы. И босс принял нашего героя в свой клан, хотя тот был родом из другой страны. На церемонии посвящения в якудза он дал клятву, что будет служить семье верно и преданно, храня честь и достоинство, и никогда не опустится до предательства, а затем отрезал один палец. Мизинец на левой руке уже был преподнесен гейше, поэтому пришлось отрезать самый маленький палец на правой руке.

В ту ночь мужчина опять направился в дом под красным фонарем. Прошло много лет с той самой первой встречи с Наоко. Лицо ее по-прежнему было покрыто слоем белой пудры. Он сказал гейше:

— Вы желали увидеть во мне настоящего мужчину, и я им стал. Сегодня меня приняли в члены клана якудза.

Однако женщина не могла вспомнить юношу, когда-то давно признавшегося ей в любви. И только когда гость показал ей свою руку без мизинца, она улыбнулась с таким видом, словно наконец узнала его, и произнесла:

— Да, припоминаю, вы и есть тот самый юноша. Но в этом городе если кого и предостаточно, так это таких мужчин, как вы. И потом, я не верю таким понятиям, как любовь. Ведь любовь изменчива, и сохранить ее трудно.

Гейше, которая даже не удосужилась узнать его, полный разочарования мужчина задал вопрос:

— А во что же вы верите?

— Мужчина непременно должен иметь такую власть и силу, чтобы мог защитить свою женщину. В противном случае его нельзя назвать настоящим мужчиной, как бы развит физически он не был и как бы хорошо не владел оружием.

Услышав эти слова, отверженный влюбленный достал из-за пазухи кинжал и отрезал еще один палец. И сказал:

— Я обязательно стану сильным мужчиной и вернусь к вам. Прошу только дождаться меня. А это подтверждение моей клятвы.

После этого случая взгляд мужчины стал совсем другим. Если возникало сражение между группировками якудза, он всегда оказывался впереди и размахивал мечом и врывался в ряды противника отважнее, чем кто-либо другой. Каждый раз, взмахивая оружием, он думал о гейше Наоко. Вспоминая то, что исходило от ее тела — то ли запах, то ли какие-то флюиды, — он утверждался в мысли, что обязательно овладеет ею. Он не укрывался, не берег свое тело, из-за чего не раз оказывался на грани жизни и смерти и благодаря своему бесстрашию скоро превратился в члена якудза, которого все боялись. И в какой-то момент стал первым после босса членом клана.

Он опять отправился к гейше. Прошло еще несколько лет после того, как он пообещал ей вернуться настоящим мужчиной. Он попросил Наоко провести с ним ночь. Она наконец вспомнила мужчину, ради нее отрезавшего себе уже два пальца.

— Судя по всему, теперь вы стали настоящим мужчиной.

— Да. Теперь у меня есть сила, и я могу защитить вас.

На это Наоко усмехнулась и ответила:

— Для меня не проблема провести с вами ночь. Однако какой смысл в этом, если мы не можем всегда быть вместе.

— Что вы имеете в виду?

От разочарования у мужчины перехватило дыхание.

— В львиной семье все женские особи принадлежат только одному самцу, хотя много и других львов. Вожак, единоличный обладатель всех львиц в прайде — вот кого я хочу. Вам понятно, о чем речь?

— Значит, вы велите мне стать главой клана якудза?

Наоко вместо ответа лишь улыбнулась. Эта женщина никогда не была довольной. Но мужчина, от любви потерявший голову, опять достал кинжал, отрезал очередной палец и сказал:

— За несколько лет я обязательно стану боссом и приду к вам. А это подтверждение моей клятвы.

Он завернул отрезанный палец в кусок ткани, преподнес его гейше и покинул заведение. Однако стать боссом клана — нелегкое дело. Сколь бы значительными не были его заслуги, до ухода босса на покой или до его смерти не оставалось никакой надежды занять это место. А между тем время текло, и он все больше тревожился по этому поводу. Наконец настал день, когда уже требовалось принять важное решение. Раздобыв тайком кинжал со знаком противоборствующей группировки, поздней ночью он пробрался в покои босса и вонзил клинок в грудь спящего. Мысль о том, что он предал благодетеля, который все это время наставлял и растил его, причиняла боль, но, чтобы завоевать душу Наоко, не было иного пути. Там же он отрезал у себя еще один палец, как бы моля своего благодетеля о прощении.

После этого между двумя группировками разразилась ожесточенная борьба. В этой войне, длившейся больше года, с обеих сторон погибло и покалечилось много людей, в результате чего из центральной организации вышел указ о перемирии. Сразу после этого мужчина наконец добился желаемого — стал главой клана. И опять направился к Наоко. В этот раз и она сразу признала его и радостно приветствовала. Улыбаясь глазами, она сказала:

— Вы теперь стали боссом! Не забыли меня, ничтожную женщину, пришли ко мне. Вы обольстили меня.

Мужчина с трудом сдерживался, чтобы не затрепетать всем телом: отношение Наоко к нему явно изменилось, и он с восторгом ожидал того, чего так долго добивался. Вскоре наступила ночь. Наоко сказала, что вернется после омовения, и покинула комнату. Мужчина разделся, лег под одеяло и стал ждать возлюбленную, ради которой лишился пяти пальцев. Через некоторое время появилась Наоко. В темноте она скинула алое кимоно и обнажила тело. Белая пудра была аккуратно смыта с лица. Мужчина взял ее за руку и увлек под одеяло. Она застенчиво дрожала, и он в порыве страсти и восторга, еле сдерживая рыдания, подступившие к горлу, обнял и с силой прижал к себе тело гейши. Он получил награду за долгое ожидание, и вкус победы был сладок до великолепия. В ту ночь он несколько раз достигал вершины блаженства и уснул, держа в объятиях Наоко.

На следующее утро он открыл глаза. Его переполняло ощущение, что отголосок жгучей радости все еще витает над телом. Наоко спала, прижавшись к его груди. Чтобы посмотреть в лицо возлюбленной, он отвернул голову в сторону. И тут же отпрянул от испуга. Гейша, лежащая рядом, оказалась старухой с изрытым морщинами лицом и обвисшей грудью. Сначала он подумал, что Наоко сыграла с ним злую шутку. Могла же она вместо себя отправить к нему в постель другую гейшу? Однако вскоре он понял, что лежащая в одной постели с ним старая женщина и есть та самая Наоко, которая все это время пряталась под белой маской и алым кимоно, и сердце его упало. Очевидно, и при первой встрече ей было немало лет, а если учесть, как долго он добивался ее расположения, то неудивительно, что она состарилась за эти годы. Мысль, что сморщенная старуха, лежащая рядом с ним, и есть та самая гейша, которую он так любил и страстно желал, что готов был отдать за нее жизнь, ошеломила его. В одно мгновенье радость от прошлой ночи, еще смутно витавшая над ним, сменилась отвращением, и он задрожал от негодования, сводящего с ума, от ощущения, что его предали, от бессилия и опустошенности. К нему пришло осознание, что, пока он добивался своей цели, которая в результате оказалась пустой иллюзией, состарилась не только Наоко — и его самого покинула молодость. Он проклинал жестокую судьбу и, скрежеща зубами, поклялся отомстить Всевышнему за то, что тот посмеялся над его жизнью. Месть, выбранная им, касалась женщин. Он решил до самой смерти никогда больше не влюбляться. И закрепил эту клятву, отрезав на руке еще один палец.

Он прикрыл одеялом обнаженное тело спящей старой гейши и покинул увеселительный дом. И после этого больше никогда не искал встречи с Наоко. Прошло немного времени, и в его окружении прошел слух, что это он убил прежнего босса, и затем в центральной организации тайно взялись за расследование этого дела. Он решил покинуть город, который не дал ему ничего, кроме ран и раскаяния. Привязанности к этому городу у него и быть не могло. На рассвете незаметно для всех он сел на баржу, которая направлялась на его родину. К тому времени на его руках остались только четыре пальца из десяти. Прибыв в портовый город, он иногда посещал дома терпимости, чтобы справиться с половым влечением, но ни одной женщине не отдал своего сердца. Вот так этот человек потерял один за другим шесть пальцев на руках.

Мошенник, каких мало на свете, заядлый контрабандист, мастер владения кинжалом, не имеющий равных себе во всем городе, и в то же время известный развратник, хозяин всех портовых проституток и ловкий маклер, Меченый каждый раз, когда Кымбок смотрела фильм, сидел рядом с ней и крепко держал ее за руки. Она была готова к тому, что рано или поздно его руки залезут под кофточку или под юбку, однако он почему-то ничего не предпринимал и лишь сжимал ее руку. Самое большее, что он себе позволял, — это в ответ на вопрос Кымбок прошептать на ухо несколько слов, объясняя непонятное. Будучи самым влиятельным человеком в городе, он так же легко, как перевернуть ладонь, мог завладеть слабой женщиной, но с Кымбок всегда обращался вежливо и осторожно. Специально для нее было приготовлено отдельное место в ряду, с которого лучше всего просматривался экран. Кинотеатр процветал чем дальше, тем больше, и зрителей набивался полный зал, но никто не садился на это место, хотя на нем не было никакого знака. Таковы законы улицы.

Как говорил Меченый, разных фильмов на свете — миллионы, но среди них Кымбок больше всего нравились вестерны, фильмы с ковбоями в главных ролях. Бескрайние пустыни, в существование которых просто невозможно было поверить, и мчащиеся по ним с бешеной скоростью повозки, запряженные лошадьми, револьвер размером с кулак, решающий чью-то судьбу, а еще лихие, как кони, мужчины и белокурые женщины, умеющие лепить из них, бравых ковбоев, все, что угодно, как из мякиша…

Особенно нравился Кымбок артист, который часто играл роль шерифа, и выглядел он великолепно: высокий, статный, с мощными, как скала, плечами, большими крепкими руками, и особенно он был хорош на коне, когда его показывали сзади.

Джон Уэйн.

Так звали этого артиста, как сказал Меченый.

Со временем Кымбок стала понимать, какая тайна кроется в кино. Она догадалась, например, что кадры, мелькающие на экране, — всего лишь нереальные изображения, в которых заключен некий сюжет, как в сказках, услышанных в детстве, а если прочитать субтитры, спрятанные в углу экрана, то можно лучше понять содержание. И все-таки одно она не могла усвоить, а именно то, что называлось «исполнением роли». Как сказал Меченый, все действующие лица в кино вымышленные и, когда плачут, не печалятся по-настоящему, и поцелуи не означают, что герои любят друг друга на самом деле — просто они делают вид, притворяются, вот и все. И вот это притворство и есть «исполнение роли», или «игра». Но Кымбок поначалу никак не могла взять в толк, почему люди на экране должны «исполнять роль». Она все сомневалась, как они могут злиться и драться, если не испытывают ненависти друг к другу, и как могут лить слезы из-за любви, если и не влюблены вовсе. Ей не потребовалось много времени на то, чтобы понять, чем отличается «реальность» от «игры», но для нее герои фильма по-прежнему оставались обворожительными, а кино освобождало от страданий и указывало путь совсем в другой мир, мир удовольствий.

Существует еще кое-что в истории о Меченом, во что трудно поверить, но речь пойдет о белом костюме, который он носил. Было время, когда Меченый, как и другие бандиты, одевался в черное. Однажды он, померив белый, сразу попал под очарование этого цвета. Им овладела странная вера в то, что белый костюм смоет грязную кровь, запачкавшую его кинжал, очистит все его преступное прошлое. И с тех пор Меченый упорно надевал костюмы только белого цвета, однако проблемой были люди, которые давно, до его появления носили белую одежду. И они почему-то подумали, что не пристало им одеваться так же, как одевается Меченый. Вы спрашиваете, почему они так подумали? Так уж получилось. Хотя никто им не указывал, что нельзя носить белое, они по доброй воле повесили белые костюмы в дальний угол шкафа и достали другую одежду. В результате прошло немного времени с тех пор, как он оделся в белое, а мужчины в белых костюмах исчезли с улиц города.

Те же, кто скучал по одежде светлых тонов, надевали костюмы кремового или серого цвета. В серых костюмах люди чувствовали себя еще нормально, но у тех, кто появлялся на улицах в кремовых, ворот рубашки почему-то становился влажным, и пот струился по спине. Скоро и кремовые костюмы никто больше не надевал. В конце концов в этом городе остался единственный человек, носивший белую одежду, — Меченый, и, куда бы он ни пошел, его всегда легко можно было узнать. В общем, хотите — верьте, хотите — нет.