Наконец плотина была прорвана. Кымбок разгадала подлинный характер огня, что горел в ней и не давал уснуть, пока она не окуналась в холодную морскую воду; осознала и суть неустанных порывов ветра, который заставил ее покинуть родные края и все время гнал вперед. Он жадно облизал все ее тело. По следам, оставленным языком, пробегали мурашки. Волосы встали дыбом. Стыдливость и неопытность уже покинули ее. Все тело стало влажным. Словно не желая, чтобы оставался хоть единый зазор между собой и желанным мужчиной, она плотно обвила ногами бедра Кокчона и изо всех сил притянула его к себе.

Впервые в жизни познавший огромную радость от близости с женщиной, Кокчон задрожал всем телом и невольно издал громкий стон. Дрожь его передалась Кымбок, и она, тоже не сумев совладать с трепетом, волной прокатившимся по ней, стиснула зубы. Горячий ком подступил к горлу. Внутри все органы будто напряглись до предела, и от страха, что они вырвутся из нее, а еще от желания разрыдаться от радостного возбуждения, она в порыве страсти ухватилась за крепкие ягодицы Кокчона. Сто триллионов клеток отделились друг от друга и по одной рассеялись в пустоте, но тут же, втянутые страшной силой, вновь собрались, чтобы в конце концов взорваться. В самом затаенном уголке тела произошло мощное сокращение, словно тело хотело вобрать в себя все. А затем наступило спокойствие. Не горячая и не холодная, а тихая радость накрыла их, и они обнялись.

Кокчон и Кымбок суждено было полюбить друг друга, как любили Ромео и Джульетта, Пёнгансве и Оннё[5], Асадаль и Асанё[6]. Они подошли друг к другу, как гайка и винтик, соединились крепко-накрепко, как два стоящих рядом дерева порой срастаются стволами, и не было того, чего им не хватало, как и не было ничего лишнего. Стоило наступить ночи, как влюбленные тут же забывались в радостном порыве страсти и бесконечно падали в объятия друг друга.

Начав новую жизнь с Кокчоном, Кымбок занялась обустройством своего нового гнездышка, купила на рынке одеяла, домашнюю утварь и разные вещи, необходимые для хозяйства, пусть маленького, но дававшего ей ощущение счастья, отчего она все время напевала что-то себе под нос. Казалось, ей наконец удалось найти то, что она искала давно, с того самого дня, когда на грузовичке покинула родную деревню.

Через несколько дней Кымбок попросила у вернувшегося домой Кокчона денег на покупку риса. Средства, накопленные тайком от торговца, она уже потратила на хозяйство. Он смутился и ответил, что у него нет ни одной монеты. Оказывается, до сих пор весь свой заработок Кокчон оставлял в трактире. И хотя получал он в полтора раза больше, чем другие грузчики, ел он много, поэтому каждый раз после разгрузки шел в трактир и оставлял хозяйке заведения все, что выдавали ему за работу, а она на эту сумму кормила его рисом с закусками, мясом и поила бражкой. Вот так он и жил день за днем: что заработает, то и съест, а о накоплениях даже и не думал. И, что важно, ему такая жизнь совсем не казалась странной, его все устраивало. Кымбок взяла его за руки, усадила рядом и мягко сказала:

— Хорошо. До сих пор вы были одни, поэтому это не имело значения, но сейчас уже нельзя так делать. Жить вместе с женщиной означает, что мужчина должен нести ответственность за нее, он должен думать не только о своем столе, но также и о том, чем кормить ее. Вы поняли, что я сказала?

— Я тоже хочу заботиться, хочу кормить тебя, но заработанных за день денег едва хватает на еду для меня одного.

Лицо Кокчона выражало большое смущение. Кымбок была потрясена его непонятливостью и крайним невежеством, но не войти в положение человека, которому требуется так много еды, не могла. Она немного подумала и ответила:

— Хорошо. Тогда давайте сделаем так. Я слышала, что вы работаете за трех-четырех человек, однако денег вам выдают всего в полтора раза больше, чем другим. Поэтому завтра подойдите к хозяину и скажите, что вы хотите получать в три раза больше, чем остальные, поскольку стоите трех рабочих. Если он не согласится на это, заявите, что уйдете от него. Вы поняли, что я сказала?

Кокчон кивнул головой, но уверенности в его взгляде не было.

На следующее утро, когда он уходил на работу, Кымбок дала ему комочек ваты.

— Перед тем как встретиться с хозяином, этой ватой заткните уши. Потом скажите, чтобы он повысил вам оплату до трех раз больше, чем другим, и, что бы он ни говорил, постойте перед ним минутку и сразу возвращайтесь домой.

Помотав головой из стороны в сторону с таким видом, что он ничего не понимает, Кокчон засунул вату в уши и отправился на пристань, однако не прошло и получаса, как он вернулся домой. Он сказал, что сделал все, как ему было велено. Лицо его по-прежнему выражало недоумение, но Кымбок осталась невозмутимой.

— Только немного подождите. Скоро будут новости.

И в самом деле, не прошло и время обеда, как за Кокчоном явился какой-то мужчина. На этот раз Кымбок дала ему выстиранную тряпочку.

— Перед тем как встретиться с хозяином, положите это в рот и зажмите зубами. И, что бы он ни говорил, не отвечайте, а просто послушайте и возвращайтесь домой.

Конечно, и в этот раз Кокчон скоро вернулся, а вслед за ним прибежал тот же самый мужчина. Кымбок радостно улыбнулась и вынула изо рта любимого тряпочку, которую он продолжал держать между зубами.

— Ну вот, а теперь ступайте просто так. И как получите деньги, купите риса.

Вечером Кокчон пришел домой с соломенным мешком риса на плече. Рассказал, что хозяин неожиданно встретил его дружелюбно и заявил, что впредь будет платить ему в три раза больше, чем другим. Таковы были законы найма. Его поразило, что дела могут проворачиваться с такой легкостью. Он был очень доволен Кымбок и все удивлялся, как она додумалась до такого. А у нее его простота и наивность вызвали улыбку, но то, что вопрос с пропитанием решился, она восприняла с радостью.

Кокчон же не был настолько умен. Он вкалывал честно до тупости, как вол, и жил на то, что ему причиталось за день. Когда чувствовал голод — шел на пристань и работал, на полученные деньги набивал живот и довольствовался этим. Если он что-либо и имел, так всего лишь тело, очень мощное по сравнению с другими людьми, да сил у него было больше, чем у кого бы то ни было, но найти применение своей силе он мог где угодно, и до встречи с Кымбок ему не приходилось думать о том, где и как раздобыть денег на пропитание. Его родители напрасно опасались, что он будет влачить жалкое существование. Все получилось наоборот: тревогу вызывало то, что его не беспокоила перспектива жить впроголодь. Кокчон всегда относился ко всему легко, и даже дела завтрашнего дня никогда не волновали его. К несчастью, возможности его необыкновенно мощного тела сделали Кокчона слишком простодушным человеком. Кымбок уже давно знала, что жизнь устроена не так просто. Поэтому она все время беспокоилась за него, но любила в нем эту наивность, и ее влекло к его мощному телу, как к огромному очаровавшему ее киту. Другими словами, кто бы ни называл себя с гордостью настоящим мужчиной, она таковым его не считала, если он не обладал таким мощным торсом и накаченными руками, как Кокчон. Больше всего ей нравилось находиться в его объятиях, когда появлялось желание подчиниться властной силе, давящей на нежную грудь, затем — прерывистое дыхание, напряженные до предела мышцы и, наконец, отчетливые мгновения взрыва, заставляющие трепетать все тело…

То, что она действительно любила — его бесхитростный мир — по иронии судьбы как раз и лишал ее спокойствия. Она доверяла его телу, и в этом огромном существе находила абсолютно надежный приют. И потому была счастлива.

Поначалу бывший сожитель Кымбок не хотел мириться с ее уходом и часто целыми днями старался залить свое горе водкой. Он не мог не знать разных сторон жизни общества и не обольщался, думая, что молодая женщина, при виде которой текут слюнки у всех сильных особей мужского пола, будет принадлежать ему до конца жизни, но так уж устроен человек, что не может оставаться спокойным даже тогда, когда у него пропадает собака, и он идет ее искать, а тут в один вечер он потерял самого дорогого человека, которого холил и лелеял всеми силами, как единственную дочь, прижимал к груди, горячо любил и высоко ценил, и естественно, что после ухода Кымбок он стал равнодушен и к еде, и ко сну, и все у него валилось из рук.

Но с другой стороны, в этом городе, кроме Кымбок, жило множество других женщин. Были бы деньги — и любая с радостью согласится на предложение провести с ним время. Поэтому он так и поступил. Эти женщины не обладали особой привлекательностью Кымбок, но как мужчина, уже начинающий седеть, торговец был только благодарен им за ласку. За всю свою жизнь не познавший земных радостей, он только сейчас впервые вкусил их сладость. Поглаживая попку кокетливой прислужницы, сидевшей у него на коленях, торговец признался:

— Оказывается, на свете так много радостей, а я всю свою жизнь только и делал, что горбатился. И зачем?

Конечно, все эти удовольствия стоили денег. Таковы законы публичных домов. Забыв о делах на сушильне, где вялилась рыба, он с полудня начинал пить водку, сидя в обнимку с женщиной в винном доме, или проводил время за картами. Порой его находили торговцы, уже отдавшие авансом деньги за товар, и сердито требовали свое, но он нарочито громко отвечал:

— Да что из-за такой мелочи криком кричать? Верну я вам их, и делу конец!

И на это тоже уходили деньги.

Пока торговец шлялся по злачным местам и наслаждался жизнью, рыба на шестах начала портиться, испуская смрад. Мухи отложили на тушках личинки, завелись опарыши и расползлись по всей сушильне. Если какая-то рыба еще не сгнила, то становилась добычей бездомных кошек.

В один из таких дней в задней комнате дома с красным фонарем торговец пил вино, держа в объятиях прислужницу. Он как раз подумывал привезти ее в дом и начать с ней новую жизнь. Выглядела она далеко за тридцать, но ее узенькие глазки и веснушки чем-то привлекали его. Услужливо подливая вино в чашечку, женщина вдруг тяжко вздохнула. Торговец, тискавший в это время ее грудь, спросил, из-за чего она печалится.

Женщина туг же пустила слезу, словно ждала этого вопроса, и рассказала, что гнетет ее душу. Ее история прозвучала речитативом.

Не так давно она взяла деньги в долг у какого-то типа, но, как ни старалась, не смогла вернуть их вовремя, и, когда прошло какое-то время после назначенного срока, он пригрозил, что продаст ее за долги в публичный дом, а дом этот находится где-то на далеком острове, а если так случится, что продадут ее на этот остров, то все, жизнь на этом и закончится, останется она там навсегда, и до тех пор, пока не превратится в скрюченную старуху, сидеть ей там, и выбраться с того проклятого места нет никакой возможности, но что поделаешь, ведь бедность — это грех, и все дело в деньгах, и даже если считать, что ничего другого ей не останется, кроме как быть рабыней, есть одно, что гложет ее: страшная обида, что так несправедлива с ней судьба, ведь на самом деле в душе она любит торговца, и если только он войдет в ее положение и поможет ей, то она готова жить вместе с ним и вести хозяйство, из-за этого она в последнее время отказывала всем другим гостям заведения, только ему желая услужить, но теперь вот все надежды превратились в пузыри на воде, поэтому вчера ночью она, решившись покончить с такой жалкой жизнью, вышла на берег, чтобы утопиться в морских водах, но, как говорят, если на свете и есть такое, что нельзя прервать, так это течение жизненных событий, а еще более прочна жизнь, поэтому не смогла она расстаться с нею, а теперь уж совсем ничего нельзя поделать, остается только попрощаться навсегда, и пусть она покинет господина, но желает ему встретить хорошую женщину, родить сына и дочь и жить в достатке долгие-долгие годы и, конечно, она желает ему счастья; однако есть у нее одна просьба: если когда-нибудь, спустя много дней, господину на берегу моря доведется увидеть чайку, одиноко парящую в небе, пусть он знает, что это бедная душа той женщины, что любила его и умерла, прожив одна в тоске на далеком острове, и вот, когда он увидит эту чайку, она просит произнести хотя бы ее имя, которое он сохранит в своей памяти, и тогда она даже после смерти избавится от неизбывной горечи обид.

Наконец она закончила свои причитания и ударилась в плач, уткнувшись в колени торговца, сидевшего перед ней по-турецки. А он, по природе добросердечный и доверчивый, растрогался уже в середине печального рассказа и, стараясь сдержать подступившее к горлу рыдание, потряс женщину за плечи и сказал:

— Перестань плакать, детка, и расскажи толком, сколько денег ты задолжала, что так убиваешься, а?

В этот раз он расстался с довольно большой суммой.

Лишь через три дня стало известно, что эта прислужница убежала, прихватив с собой деньги на «погашение долга», полученные от торговца, и все свои юбки и кофточки. И только тут он пришел в себя, мгновенно протрезвев. Его, переполненного надеждой на новую семейную жизнь, словно ударили чем-то тяжелым по голове, и все вокруг померкло перед ним. Оглушенный известием, он несколько часов пролежал, глядя в потолок, затем с трудом поднял свое тело, недавно предававшееся пьянству и распутству, и направился к сушильне. Все это время на широком берегу хозяйничали ветер, солнце, плесень, опарыши, муравьи, мухи, кошки и чайки, оставив после себя лишь высохшие скелеты рыб, болтавшиеся на перекладинах. Оглядев этот скорбный пейзаж, торговец с тяжелым вздохом опустился рядом со своим трехколесным грузовичком, ржавевшим на воздухе, пропитанным солью.

К счастью, у него оставалось немного денег. С твердым намерением восстановить сушильню он поднял и заново вбил поваленные шесты, собрал людей, прежде работавших на него, и на все оставшиеся деньги закупил рыбу. Как раз в это время был хороший улов, и цена оказалась неплохой. Сушильня снова ожила. Глядя на ряды перекладин, полностью обвешанные тушками рыб, торговец решил, что на этот раз накопит денег, ни на что не тратясь, и найдет на рынке местечко для небольшой лавочки. Были первые дни октября, природа готовилась к зиме.

Как-то, закуривая папиросу, он вдруг вспомнил слова, сказанные ему Кымбок несколько месяцев назад. Покидая его, она наказала ни в коем случае не сушить рыбу в октябре. Почему ей вздумалось сказать ему такое, когда уже давно закончился сезон дождей и наводнений не предвидится? Но тогда он лежал, уткнувшись носом в песок, и ему было не до вопросов. Может быть, и имелась у нее на то причина, но теперь уже поздно, дело, как говорится, сделано, и снимать с шестов развешанную рыбу он не собирался. Конечно, слова Кымбок беспокоили его, но он помотал головой, стараясь вытряхнуть их из себя. Да и что там могла наговорить неразумная девчонка? Так ему хотелось думать. Лежа на рогожке, он продолжал курить, выпуская вверх дым. На синем небе плыли тонкие, как рыбьи чешуи, облака. Для сушки рыбы день подходил как нельзя лучше: теплые солнечные лучи и прохладный ветер. Торговец подумал, что, когда заработает денег, надо будет найти хорошую женщину, честную и надежную.

Кымбок вышла из дома и направилась к рынку. Давно она не выходила за ворота. Нужно было купить еды на ужин, и заодно ей хотелось посмотреть, что творится в городе. Совсем недавно она легко и шустро бегала по широкой площадке сушильни, и та не казалась большой, а тут пришлось сидеть целыми днями в четырех стенах, как в заточении, и выносить это, конечно, было тяжело. Повесив на плечо пустую корзинку, она не спеша двигалась по улице, с любопытством оглядываясь по сторонам.

В это время с нее не сводил взгляда какой-то мужчина. Несколько дней назад он приметил ее на рыбном рынке. Тогда от постоянной работы на сушильне, обдуваемой морским ветром, ее лицо было темным от загара, и все тело пропиталось запахом рыбы, но мужчина каким-то образом сумел почуять в ней нечто особенное, чего нет в других женщинах. То, что исходило от ее тела — то ли запах, то ли некие флюиды, — заставило вспомнить вкус грудного молока проституток, вскормивших его, и аромат их пудры, а еще солоноватый привкус морской воды, заполнивший его рот, когда судно попало в шторм и его выбросило на берег; заставило вспомнить запах крови, который он всегда ощущал, вонзая кинжал в тело противника, и запах смерти, но в то же время он вспомнил и запах гейши, в которую когда-то был безумно влюблен.

Он стоял у входа в кинотеатр в белоснежном европейском костюме. Это был первый кинотеатр, построенный в портовом городе. Загорелое лицо Кымбок, проходившей мимо этого здания, излучало энергию, и при каждом шаге то вправо, то влево покачивались ее бедра. Она подошла ближе, и мужчина встал на ее пути.

— Послушай, хочешь, я покажу тебе кинотеатр?

Кымбок повернула голову и посмотрела на незнакомца. Одну щеку его белого и ухоженного лица рассекал длинный шрам. Незнакомец вынул серебристого цвета зажигалку, легким щелчком высек огонь и изящным движением прикурил сигарету. На руке, державшей сигарету, было только два пальца, большой и указательный.

— А что такое кинотеатр?

Кымбок прищурилась и посмотрела прямо в лицо собеседника. Его кадык дернулся от неожиданного вопроса.

— Это где показывают кино.

Он повернулся к новому зданию. На афише блондинка стояла вплотную к мужчине в ковбойской шляпе и смотрела ему в глаза.

— А что такое кино?

Как и большинство людей в городе, Кымбок не знала, что это такое.

— Кино — это когда показывают людей.

— Да людей и на улицах полно, зачем же надо идти в кинотеатр смотреть на них?

— Люди в кино совсем не такие, как на улице. Они особенные. Такие, как ты.

Мужчина на последних словах сделал ударение. Все, кто знали его, дрожали от страха, стоило им только услышать его имя, и мочились в штаны, встречаясь с ним взглядом, но Кымбок знать не знала, кто он такой, и совсем его не боялась. Мало того, какая-то сила потянула ее к его белому лицу, и она сама не заметила, как на шаг приблизилась к нему. Теперь их лица почти соприкасались, как у пары, изображенной на афише. Рука Кымбок невольно потянулась к щеке, и она пальцем провела по шраму. Она была первой, кто коснулся этого следа от кинжала, полученного им в борьбе с соперником, длившейся три дня и три ночи.

— Этот шрам настоящий?

— Если не настоящий, то выходит, что я сам себя нарочно порезал и теперь хожу с ним?

— Больно было?

— Больно.

Мужчина рассмеялся и повел плечом.

— А кто вам это сделал?

— Тот, кто до смерти ненавидел меня.

— И что с ним сталось?

— Он ненавидел меня до смерти, ну и отправился на тот свет. Привязали ему камень на шею и бросили в море, и тогда ты хоть как дельфин плавай, но остаться в живых вряд ли получится.

Их лица уже почти соприкасались, словно вот-вот столкнутся, настолько близко они оказались друг к другу. Кымбок послала мужчине улыбку, и он тоже широко улыбнулся, и тут же его шрам выгнулся дугой.

В тот день Кымбок впервые в жизни посмотрела кино. Люди на огромном экране говорили на непонятном языке. Их фигуры и лица то увеличивались, то вдруг уменьшались, и при этом они скакали на лошадях по пустыне, стреляли из ружей, и даже была такая сцена, где мужчина и женщина целовались в задней части повозки. Этот фильм привезли из далекой страны, которая называется Америка, а переводится как «прекрасное государство»[7]. Перед глазами Кымбок разворачивались удивительные события, и со всех сторон доносились завораживающие звуки, похожие на то, как низвергается водопад, и все это казалось настолько реальным и так захватывало дух, что она не могла оторвать взгляда от экрана. Мужчина сидел рядом и крепко держал ее дрожавшую руку в своей, на которой осталось всего два пальца. Она же была настолько поглощена фильмом, что ей было все равно, в руку или в ногу мужчины она вцепилась.

Кино закончилось, зажегся свет, и в одно мгновенье с глаз исчез весь этот потрясающий мир. Кымбок захлестнула обида, она почувствовала себя обманутой. Разочарованная настолько, что не было сил подняться, она ощутила пустоту, сравнимую разве что с недостигнутым оргазмом, когда все тело стремится к наслаждению, но не хватает нескольких секунд, чтобы достичь его. Ей страстно хотелось, чтобы удивительный мир, только что открывшийся перед ней, никогда не исчезал, чтобы продолжался вечно. А еще возникла мысль, что если кто-то смог бы исполнить это желание, то она бы не пожалела ничего, пусть даже вся ее жизнь станет другой.

Через несколько минут, когда мужчина со шрамом вывел Кымбок на улицу, она почувствовала, как закружилась голова, подступила тошнота к горлу, и в результате ее вырвало. Ей подумалось, что этот человек воздействовал на нее каким-то ловким способом. Из-за этого у нее испортилось настроение. Однако он улыбнулся и сказал:

— Это вовсе не ловкий прием, это и есть кино.

Затем добавил, что на свете много фильмов, не меньше миллиона, и если она будет держаться его, то сможет посмотреть все, какие только существуют. Подмигнув Кымбок, он закончил:

— Если захочешь в кино, приходи ко мне. Я всегда буду здесь.

Ей было неприятно видеть кривую улыбку, которая сопровождала это предложение. Угроза чего-то недоброго исходила от лица, отмеченного шрамом. Она ответила, что ей надо скорее домой, схватила свою корзинку, оставленную при входе, и выбежала из кинотеатра. Мужчина провожал ее взглядом, продолжая улыбаться.

Она вышла на улицу, и навстречу ей пронесся порыв ветра. Качались вывески магазинов, и тут и там летала солома, которой прикрывают засоленную рыбу, катались по земле легкие деревянные ящики. Без всякой мысли она посмотрела вверх. На юге небо было плотно затянуто черными тучами, грозно нависавшими над землей. Сердце Кымбок, которая обладала особым даром чувствовать приближение каких-то несчастий, посылаемых судьбой, забилось еще сильнее. Неожиданно она пожалела, что пошла смотреть кино с этим мужчиной со шрамом. Хотя она всего лишь вошла в кинотеатр и посидела рядом с ним, пока шел фильм, ею овладело чувство вины, будто она совершила нечто такое, чего ни в коем случае не следовало делать. Однако в этот миг она даже представить себе не могла, как событие того дня изменит всю ее жизнь. Стараясь отогнать от себя нехорошие мысли, Кымбок быстрыми шагами направилась домой.

Уже стемнело, а Кокчон все не возвращался с работы. Такого еще ни разу не случалось. Устав ждать, Кымбок съела приготовленный ужин и легла в постель, однако уснуть не могла, на душе было тревожно. Ветер все сильнее и сильнее стучал в дверь. Она с головой накрылась одеялом и изо всех сил пыталась призвать сон.

Торговец рыбой проснулся в страхе от какого-то шума. В тот вечер он поджарил себе на ужин сардину, выпил водки и провалился в сон. После того как прислужница убежала с его деньгами, он решил больше не пить, но, вернувшись в домик у сушильни, все это время пустовавший, почувствовал себя еще более одиноким и несчастным, поэтому выпил, чтобы уснуть. Проснувшись, он не поверил своим глазам: крыши над головой не было, ее снесло полностью, и сверху виднелось небо, а по комнате летали вещи, ветер гонял домашнюю утварь и все, что мог поднять. Дверь дрожала как осиновый лист, опасаясь сорваться и улететь. Упали первые крупные капли дождя. Сознание стрелой пронзила мысль о сушильне. Он тут же выбежал из дома. В темноте перед ним высились огромные, как великаны, волны высотой в дом. Это был тайфун.

Ураганный ветер обрушился на сушильню, повалил почти половину шестов и перекладин, всю рыбу разметал по песку. Сломя голову торговец бросился подбирать свое добро, носился по берегу, пытаясь хоть что-то сложить в ящик. Одежда промокла насквозь от бьющего наотмашь дождя, колючий ветер валил с ног. Волны поднимались все выше, ожесточенно наступая на берег, и уже добрались до границы сушильни, на которой последние шесты, не выдержав атаки, повалились один за другим и сдались на милость стихии. Ящик, в который с большим трудом удалось собрать немного рыбы, подхватил и унес с собой ветер. Торговец отчаянно собирал рыбу, и ему удалось даже сложить небольшую кучку. Он повернул голову на громкий треск и увидел, как ветер поднял в воздух стену его домика. Вокруг стоял такой шум, будто рядом неистово пляшут морские черти, от чего барабанные перепонки, казалось, не выдерживают и разрываются. Он как сумасшедший продолжал носиться за рыбой, но, стоило ему собрать хоть малую часть в одном месте, как налетал ветер и поднимал кучку к небу, и тушки рыб легко парили в вышине, словно птицы. Ураганный ветер с бешеной скоростью подхватывал и кружил в воздухе песок, который вонзался в лицо, как острые иголки. Кожа разрывалась, потекла кровь. Больше ни на что не стоило надеяться. Он вдруг расхохотался, словно сошел с ума, и начал бросать в сторону моря, откуда налетал ветер, все, что попадалось под руки: рыбу, сосновые шесты, песок, и при этом кричал:

— Ха-ха-ха! Черт с ней, с этой рыбой, невелика потеря! Раз уж улетает, пусть летит и дальше! Пусть все улетает, и я, и дом, и весь этот мир! Пусть все улетает!

Перед торговцем, рыдающим и орущим в неистовстве, будто его лишили разума, собиралось огромное цунами. И оно обрушилось на берег со всей мощью, сметая все на своем пути.

Кымбок резко открыла глаза, как будто ее кто-то позвал. Она бросила взгляд на постель, место рядом пустовало, Кокчон еще не вернулся домой. В кромешной темноте окно ходило ходуном от сильного ветра. И тут снова за дверью раздался невнятный голос, который кого-то звал. Обрадованная Кымбок немедля распахнула дверь. И увидела нескольких здоровых мужиков, насквозь промокших под дождем. Они опустили носилки, сделанные из рогожи и дерева. Кымбок отчаянно закричала и выбежала за порог. На носилках лежал Кокчон. Вся его одежда была пропитана кровью. Красная кровь вытекала и смешивалась с падающим дождем. Рыдающая Кымбок приподняла голову любимого, лицо его было очень бледным, глаза уже закрыты. Из головы, обвязанной полотенцем, текла кровь. Судя по всему, рана была серьезной.