Прежде чем оказаться в Пхёндэ, Кымбок жила на побегушках в винном доме, который держали сестры-близнецы, и искала случая уехать куда-нибудь. В это время ей исполнилось двадцать четыре года — самый расцвет молодости, однако она уже так настрадалась от мужчин, что одно упоминание о них вызывало в ней отвращение. Если не считать пышного зада, в ее внешности не было ничего особо привлекательного, что бросалось бы в глаза, тем не менее что-то заставляло каждого проходящего мимо мужчину оглядываться на нее, и причина крылась в особом запахе, исходящем от ее тела. Запах есть запах, определить его конкретные составляющие не представляется возможным, и никто из мужчин, оказавшихся под его воздействием, не мог объяснить, то ли это аромат хорошо созревшего персика, то ли запах терпкой рисовой бражки макколи, то ли благоухание цветка-колокольчика, долетевшее до носа лесоруба в лесной чаще, когда он по нужде забрался в укромное место, то ли что-то другое — неизвестно, поэтому остается думать, что это был неопределенный запах, который будоражил мужчин, заставляя их пить горькую и, собравшись вместе, шастать в поисках приключений, чувствуя, как чешутся руки; пробуждал в них необдуманную энергию и бросал в драку, после которой их тела превращались в кровавое месиво; этот запах, что гнал кровь сверху к низу живота, одни заумно называли запахом течки женской особи, когда наступает период овуляции, а другие — одним из видов феромонов, но, как бы ни называли этот запах, Кымбок считала, что именно из-за него ее жизнь складывалась так сложно, и с того времени, как у нее появились волосы на лобке, начавшие испускать этот запах, она, пытаясь избавиться от него, при первом же удобном случае усердно мыла каждую часть своего тела, не разбирая, холодная вода или горячая, однако этот запах, который, по сути своей, был вовсе не запахом, не мог исчезнуть.

Первым мужчиной Кымбок был торговец рыбой, появлявшийся в горной деревушке лишь изредка, чтобы только его не забыли. В далеком приморском городке он брал оптом свежую рыбу — горбыля и скумбрию, наполнял ящик своего трехколесного грузовичка и вез в дальние горные районы, где люди не видят моря, и в последнем селении, куда он добирался, и жила Кымбок.

Путь от рыбного рынка до гор был довольно долгим, и к тому времени, когда грузовичок прибывал на место, от рыбы попахивало, хотя ее густо посыпали солью, и мясо выглядело квелым, рассол стекал на дно ящика, рыба оказывалась без головы и отыскать целую рыбину было трудно, но тем не менее селяне все равно ждали торговца, изнывая от нетерпения. Деревушка находилась очень высоко в горах, да еще в отдалении от других поселений, и домов было всего несколько, поэтому торговец часто не доезжал до деревни Кымбок и возвращался назад. Старики, получив на обед кусок жареной скумбрии, которую не отличишь от засоленной, все равно съедали рыбу с большим удовольствием. Но чтобы не уронить лица, принужденно ворчали: «Тут и есть-то нечего, и запах обманчивый» — или, «Вкуса нет никакого, совсем нет!»

В тот день торговец, получивший за рыбу вместо денег горох, чумизу, сорго и другую крупу, сушеный папоротник и разные травы, загрузил добро в кузов своего грузовичка и собирался уже покинуть деревню, как вдруг откуда-то ветер принес странный аромат, совсем непохожий на запах рыбы. И тут к нему робко подошла девчушка в традиционной темно-синей юбке и белой кофточке, держа в руках небольшой узелок. Внимательно рассмотрев в свете фар довольно округлую попку, торговец рыбой разглядел в незнакомке не просто девочку-подростка, только что простившуюся с детством.

— Дяденька, а куда вы едете?

Задав вопрос, Кымбок посмотрела на мужчину совсем не по-детски, с легким прищуром. Встретившись с ней взглядом, торговец отвел глаза и, обвязывая толстой веревкой груз, ответил грубовато:

— Куда еду, куда еду! Непонятно, что ли? Продал все, теперь надо снова товар закупать.

— А где вы его закупаете?

— Где, где? На юге, на берегу моря, вот где!

Торговец осознал, что долетевший до него минуту назад необыкновенный аромат, вскруживший ему голову, исходит от стоящей рядом с ним девчонки, и у него возникли подозрительные мысли.

— А это далеко отсюда?

— Конечно, далеко. Несколько горных перевалов надо одолеть.

— А там большой город?

— Еще какой! В несколько сот раз больше, чем эта деревня.

— Вот как! А вы не могли бы отвезти меня туда? Здесь вообще никакой транспорт не ходит.

— Мне это нетрудно — взять тебя с собой, но мама-то разрешила уехать?

— У меня нет мамы. Мы с папой вдвоем жили, так вот и он недавно умер.

— А из-за чего умер-то?

— Напился, свалился в водохранилище и утонул.

Кымбок удалось наполнить глаза слезами, и торговец, в мыслях пожалев бедняжку, уже другим тоном спросил:

— А в городе что собираешься делать?

Кымбок снизу вверх бросила дерзкий взгляд на торговца и ответила:

— Деньги зарабатывать. Ну и мужчину хочу встретить. Здесь и мужчин-то нет, одни старики остались.

— Да, и мне так показалось.

В тот вечер торговец выехал из деревни, посадив Кымбок рядом с собой в кабину. Она впервые в жизни покидала родные места, и от этого ей было страшно, однако мысль о том, что она может вырваться из захолустной деревеньки, заставляла трепетать сердце. На небе ярко светила круглая луна.

А в это время отец Кымбок сидел, скорчившись, в комнате с земляным полом, клевал носом и ждал возвращения дочки, которая отправилась за брагой. Много лет назад его жена умерла в родах, и после этого он превратился в тоскливое животное, которое каждую ночь сражается со своей похотью. Он до смерти любил свою единственную на всем белом свете кровинушку, но, как только у Кымбок потихоньку начали проявляться признаки женственности, незаметно для себя почувствовал, что его влечет к собственной дочери. Чтобы забыть о своих желаниях, он пил вино, но когда хмелел, то справляться с пагубным вожделением ему становилось еще труднее. В такие минуты он бежал к водохранилищу, рвал на себе волосы, проклиная свою похоть и так рано покинувшую его мать Кымбок. Он боялся, что не сможет сдержать страсть и ненароком изнасилует дочь, поэтому просыпался на рассвете, когда она еще спала, и шел на поле, а напившись, возвращался ночью, когда она засыпала. И пока никто не замечал, что душа его постепенно становилась одержимой болезнью.

Однажды отец Кымбок вернулся домой немного раньше обычного и услышал раздававшиеся из комнаты голоса дочери и мальчишки, живущего по соседству. В тот момент, когда отец заглянул в щель раздвижной двери, Кымбок как раз сняла кофточку и обнажила маленькие, как персики, груди. Это случилось не потому, что они уже знали толк в этом деле, а скорее из-за любопытства и невежества, присущего детям, которые растут в глухих деревнях, и к тому же сказалось влияние мощных гормонов, не так давно начавших выделяться в их организмах. Ведь в их возрасте познание запретного плода обычно так и происходит. По правде говоря, их деревенька, затерявшаяся в горах, была настолько маленькой, что взрослеющие дети изнывали от безделья, не зная, чем занять себя с утра до ночи. К тому же подросток по прозвищу Торговец Лекарствами — он получил его за свое красноречие, которым обычно обладают мошенники, навязывая покупателям подозрительные снадобья под видом панацеи от всех болезней, — хорошо умел заговаривать зубы сладкими речами и так улестил невинную Кымбок, что не снять кофточку не представлялось возможным. Мальчик осторожно постигал неожиданные перемены, которые произвели гормоны на теле девочки. Через много лет, случайно встретившись на дороге, они завяжут сложные отношения, но сейчас, будучи детьми, и представить себе не могли, что когда-то судьба сведет их вместе.

Отец Кымбок схватил лежавший на полке хорошо наточенный серп, с треском раздвинул створки двери и ворвался в комнату в тот самый момент, когда мальчик, рассмотрев горящими от недетского любопытства глазами выросшие размером с персик грудки девочки, наконец, набравшись смелости, дрожащими руками дотронулся до них. У испуганных детей от неожиданности округлились глаза. А в глазах отца, взмахнувшего серпом, бушевал огонь ревности. Кымбок от страха схватила одеяло, быстро накрылась им и забилась в угол, а проворный юнец вмиг пнул дверь, которая выходила на задний двор, и выскочил из комнаты. Отец с серпом в руке погнался за ним. Он собирался одним махом перерезать горло нахалу. Однако догнать худенького быстрого мальчишку мужчине-алкоголику было нелегко. Пыхтя и посапывая, он вернулся домой ни с чем и нашел Кымбок на том же месте. Она сидела, накрывшись с головой одеялом, и дрожала как осиновый лист. Отец отдернул одеяло, вытянул из метлы прутик и начал безжалостно стегать дочь. Каждый раз, когда прут обвивал худое тело девочки, вместе с криком на нем одна за другой появлялись ярко-красные полоски. Постепенно удары становились все сильнее. Кожа разрывалась, текла кровь. Хлеща ее, он мысленно бичевал самого себя.

— Как ты могла, дрянь? Умирай, умри же! Паскуда!

Услышав крики, к дому прибежали испуганные соседи, узнать, что стряслось. Но отец Кымбок закрыл дверь и хлестал девочку до тех пор, пока от метлы не осталось ни одной ветки. И только когда наконец обломались последние розги, он свалился перед бездыханным телом дочери и громко заревел, как бык.

После этого по деревне поползли странные слухи, будто в отца Кымбок вселился злой дух. Шептались, что дух этот не чей-нибудь, а его умершей жены и что она, видя слишком горячую любовь отца к дочери, приревновала и так все подстроила, чтобы он сотворил это ужасное избиение. Утверждая, что женская ревность и в самом деле — страшное дело и не разбирает, дочь это или какая-то другая юбка, люди, наоборот, сочувствовали несчастному вдовцу.

На теле Кымбок зажили раны, новая кожа затянула следы от розог, а ее отец жил в страхе, что дочь оставит его, и в то же время желал, чтобы она исчезла с глаз долой и больше никогда не давала ему повода мучиться, сражаясь со своей похотью. В тот день он закончил работу в поле и, подходя к дому, вдруг обратил внимание на туфли девочки, аккуратно поставленные на каменной ступеньке перед входом на открытую террасу. Он взял их в руки, вздохнув с облегчением от мысли, что дочь еще не покинула его. Это были резиновые туфли черного цвета с поднятым носком. Отец трогал их, гладил, чувствуя любовь к дочери и раскаяние, и слезы катились по его лицу. И тут, услышав шаги, из комнаты вышла Кымбок. Он украдкой опустил обувь на место и, сконфуженно покашливая, пояснил, что проверял, не прохудились ли туфли. Дочь собралась накрывать на стол, но он отказался от ужина и, сунув ей деньги, велел сходить за брагой.

Взяв маленький чайник для макколи, Кымбок вышла из дома и, прихватив заранее припрятанный у входа в деревню узелок с одеждой, направилась к торговцу рыбой — и в тот момент, когда она в кабине грузовичка выезжала из селения, вздремнувший на полу отец вдруг резко открыл глаза, охваченный странным предчувствием. В траве посреди пустынного двора, освещенного лунным сиянием, лишь громко трещали насекомые. В этот миг он понял, что Кымбок навсегда покинула его. Он ощутил пустоту, будто в животе ему просверлили огромную дыру, и от этого застыл на месте, постоял в полной растерянности, а затем спустился в деревню под горой и там влил в себя бражки, сколько смог выпить. Возвращаясь домой вдоль плотины, он ненадолго остановился и справил нужду, повернувшись к водохранилищу. В черной воде, манившей живых в свои глубины, отражалась яркая луна. Ветер, прошелестевший в траве, легонько подтолкнул его в спину. Он зашагал вперед, размахивая руками. Вода достигла груди, и водоросли, медленно покачиваясь на дне, сразу обвили его ноги, словно ждали этого. Тоскливо улыбаясь луне, он наблюдал, как собственное проклятое тело, полное неизбывной горечи обид и потерь, освобождается от грязной похоти и медленно скрывается под водой. Вот так лживые слова его дочери, невзначай сказанные торговцу рыбой, оказались пророческими.

На следующий день тело вдовца всплыло, и люди говорили, что ослепленная ревностью мать Кымбок наконец забрала его к себе.