Необыкновенные органы чувств этой девочки навсегда четко запечатлели глубоко в памяти предметы, с которыми она столкнулась в самые первые мгновения жизни на этом свете. Ощущение чего-то влажного и скользкого, запах крови, темнота и тепло от чего-то гниющего, солоноватый вкус, несколько темных и толстых столбов, две совершенно одинаковые маленькие белые окружности, легкомысленный голосок, раздавшийся из середины одной из них:

— О небо! Как такой большой ребенок вылез из такой маленькой дырочки?

Время одним махом перескочило в тот момент, когда у какой-то нищенки родилась необыкновенно крупная девочка. Место — конюшня при винном доме, хозяйками которой являлись две сестры-близнецы. Потрясенные сестры округлившимися глазами смотрели то на заросший густыми волосами окровавленный вход в утробу женщины, обрамленный растянувшимися половыми губами, то на только что появившуюся оттуда девочку. От тела новорожденной, мокрой от крови и околоплодных вод, клубами поднимался пар. Уже открывший глаза младенец не плакал, а только смотрел прямо на сестер, а лицо его будто говорило, что он чего-то не понимает.

Не стоит и пояснять, что двумя маленькими белыми окружностями, увиденными девочкой, едва появившейся на свет, были лица сестер-близнецов. А что собой представляли темные толстые столбы? Это был слон. В то утро младшая сестра пришла в конюшню, чтобы покормить слона вареным горохом, и учуяла что-то похожее на запах крови. Это случилось однажды утром в конце зимы, когда свирепый мороз, истязавший людей почти три месяца, потихоньку сдавал свои позиции. Женщина услышала шорох в темной конюшне и вскоре увидела, что в углу шевелится какой-то окровавленный зверек. Испугавшись не на шутку, она с криком побежала к старшей, в это время разводившей огонь на кухне. Скоро и старшая, более смелая и сильная духом, пришла в конюшню, за ней следом прокралась младшая, и они вместе приподняли соломенную циновку.

Перед ними на мягкой соломе неподвижно лежала какая-то нищая, только что родившая ребенка. Должно быть, во время родов она потеряла сознание. Она развалилась, широко расставив ноги, открыв окровавленную промежность. Младенец, еще соединенный с матерью пуповиной, смотрел на них широко открытыми глазами.

Однако ребенка больше интересовали не близнецы с совершенно одинаковыми лицами, а темноватые столбы позади них, то есть слон. Животное в это время поднимало и отправляло в рот горох, который только что высыпался из миски. Младшая сестра опрокинула ее, в страхе убегая из конюшни. Новорожденная поползла к слону, но пуповина держала ее, не позволяя двигаться дальше, и она изо всех сил уперлась ножками. В это трудно поверить, но от ее усилий остававшаяся в утробе роженицы плацента плавно вышла наружу. Ребенок пополз вперед, к слону, и протянул ручку, словно собрался подобрать и съесть горох. Старшая сестра испугалась, подбежала и схватила новорожденную, но тут же едва не выронила ее. Девочка оказалась настолько тяжелой, что женщина, некогда побывавшая под ногами слона и повредившая позвоночник, закричала от напряжения и передала ее младшей сестре. Близнецы привели роженицу с ребенком в дом, помыли обеих и переодели в чистую одежду.

Прошло около часа, и женщина пришла в себя. Даже не взглянув на спящего рядом ребенка, она торопливо съела приготовленный старшей сестрой рис и суп из морской капусты. Сестры молча наблюдали за тем, как она ест. В ней чувствовалось достоинство, несвойственное нищим, к тому же, несмотря на следы обморожения, она была белолицей и довольно красивой. Хотя женщина только что разрешилась от бремени, близнецы, всю жизнь скитавшиеся бродячими актерами и невольно научившиеся разбираться в людях, заметили в ее фигуре и телодвижениях утонченность и следы былой привлекательности, способные возбуждать мужчин. Сестры дождались, пока нищая поест, и осторожно спросили, что заставило ее рожать в конюшне, но в ответ не услышали ни слова. И лишь через два дня, едва открывая рот, она назвала свое имя. Это было очень распространенное имя — Кымбок.

Кымбок родила Чхунхи зимой спустя четыре года после исчезновения из портового города. О том, как она жила и чем занималась все это время, ничего не известно. Есть лишь предположения, что она скиталась по разным селениям, нигде не задерживаясь, как осенний лист, гонимый ветром. Ее преследовало ощущение пустоты, будто тело и душа отделились друг от друга, и потери — будто из нее вырвали кусок плоти. Она ела что придется, спала где придется, не мылась как следует и не стирала своего белья.

Каждую ночь к ней во сне являлся Меченый. Он, как всегда, был в белом костюме, однако насквозь промокшем, будто только что вышел из воды. Лицо мертвенно-бледное, с рукавов и штанин стекала вода, и там, где он стоял, собиралась большая лужа. Ни гарпуна, лишившего его жизни, ни капель крови не было видно, зато на животе зияла рваная рана. Он пытался затолкать назад вываливавшиеся из раны внутренности, но, чем больше старался, тем больше становилась дыра. Зажав кишки рукой, Меченый жалобно смотрел на Кымбок, словно просил помощи. Ей хотелось помочь ему, но не удавалось пошевелить даже пальцем. Когда он незаметно исчезал в темноте, Кымбок просыпалась вся мокрая и впадала в тоску, которую невозможно описать. Она состарилась за одно мгновение. Светившиеся умом глаза потускнели, кожа огрубела, и запах, приводивший в волнение всех мужчин, исчез, и никто уже не останавливал на ней пристального взгляда.

Прошло пустое время, когда она жила просто так, не думая о себе. Осенью какого-то года она проработала на маслобойне, какую-то зиму топила печь в доме под красным фонарем, и, пока она во фруктовом саду собирала персики, прошло очередное лето. А однажды весной она начала жить с богатым стариком, что занимался хлопчатобумажными и льняными тканями, и некоторое время делила с ним постель, но еще не закончился сезон дождей, как она покинула его, прихватив с собой несколько отрезов ткани. Случалось, она без страха отдавалась мужчинам, но с некоторых пор, прикипев к мысли, что приносит несчастье всем сожителям, никогда не оставалась долго ни с одним из них.

Что с ней будет дальше, ее не пугало. Страх вызывало только прошлое. Ночь, когда бушевал ливень, и тот миг, когда Меченый с пробитым животом скрылся под водой. Подлинный страх вызывали воспоминания о секундах, когда она как сумасшедшая носилась по берегу с открытой грудью, не зная, что делать, а еще время, которое возвращалось назад и бесконечно повторяло эти мгновения. Поэтому она боялась спать. Боялась, потому что во сне обязательно появлялся Меченый. Однажды она обратилась к нему:

— Зачем вы постоянно приходите и заставляете меня страдать? Чего вы хотите от меня?

Его лицо было бледным, как прежде, а с одежды капала вода. Ничего не отвечая, он лишь пристально смотрел на нее глазами, полными тоски.

— Все уже кончено. Поэтому и вы отправляйтесь к себе, ради всего святого. Вам не следует здесь находиться.

После этих слов Меченый посмотрел на Кымбок недовольным взглядом, повернулся, показывая бессильно опущенные плечи, и исчез в темноте. От его угрюмого вида у нее сжалось сердце, однако и на следующий день, и через день он появлялся перед ней. Иногда приходил и Кокчон. Тоже весь мокрый, со взлохмаченными волосами, и даже во сне ревновал ее к Джону Уэйну.

С каждым разом она все быстрее покидала одно селение и шла в другое, словно ее преследовал конный отряд по розыску преступников, и не задерживалась на одном месте более трех дней. Постепенно одежда ее становилась все более грязной, внешний вид — все более безобразным. Она опустилась до положения нищей попрошайки и ходила от ворот одного дома к воротам другого, прося подаяние. К тому времени не прошло и двух лет с тех пор, как она покинула портовый город. Теперь она выглядела как нищая, а прежняя Кымбок словно куда-то исчезла. Пусть у нее были женские половые органы, но женщиной она не выглядела, пусть у нее было имя, но человеческого осталось мало. Случалось, злые тетки из-за какой-то ерунды таскали ее за волосы, то и дело приходилось ложиться под грубых мужиков, бывало, она попадалась в руки шайке нищих, которые избивали ее и бросали в навозную яму. Таковы законы на этом свете.

Летом второго года бродяжничества Кымбок в стране разразилась большая война. В этой войне сражались Север и Юг, разделившиеся на два лагеря, и длилось это противостояние три года. В то время состояния «ты живешь» и «ты умер» не слишком отличались друг от друга, и смертей было так много, что к ним относились с равнодушием. Северяне и южане, словно сойдя с ума, со злостью и ненавистью убивали друг друга сотнями, тысячами. Они собирали противников в одном месте и протыкали их бамбуковыми копьями или бросали в яму и живых забрасывали землей. Случалось, загоняли людей в какой-нибудь дом, поджигали, и несчастные сгорали заживо. Так встретили смерть бесчисленное множество женщин и детей. Военные, не выдавая себя, хватали первого попавшегося и спрашивали, за кого он. Правильным ответом был только один из двух, поэтому вероятность выжить всегда оставалась пятьдесят на пятьдесят. Так действовали законы идеологий.

Пока Кымбок двигалась на север, другие люди, наоборот, искали убежище на юге. Трупы, брошенные на дороге, гнили и разлагались, а рядом кто-то готовил себе еду. Людей убивали просто потому, что они остались в живых. По сравнению с ними смерть и Меченого, и Кокчона имела смысл. Но они по-прежнему являлись к ней во сне и мучили ее.

После этого Кымбок целых три года испытывала все ужасы и тяготы войны, но какое-то чудо спасало ее, и она продолжала жить.

На этом позвольте закончить историю о войне, поговорим о ней в другой раз. Дорогой читатель, пожалуйста, поймите меня! Тема войны выходит за пределы, ограниченные этим романом, она требует большего объема, большего времени. Пишущий о войне должен обладать мужеством, чтобы преодолеть боль и слезы.

Той весной, когда война близилась к концу, Кымбок ютилась под мостом в лачуге вместе с несколькими нищими. Среди них было много детей, из-за войны ставших сиротами. Кымбок даже в страшном вихре войны посчастливилось остаться в живых. Не раз ей грозила неминуемая гибель и приходило неожиданное спасение, она оказывалась на леденящей кровь грани между жизнью и смертью, и несколько раз ей задавали роковой вопрос. Отвечать на него всегда приходилось под дулом ружья человека с повязкой на рукаве. Каждый раз в такие моменты она отвечала наобум, и, к счастью, ответ всегда позволял жить дальше. От таких происшествий стыла кровь, потому что человек словно играл в игру, в которой шанс выиграть составлял пятьдесят на пятьдесят, и, чтобы остаться в живых, он не должен был проигрывать. Но смерть всегда обходила Кымбок стороной.

Однажды вечером она с другими нищими ела добытый где-то рис, перемешав его в черпаке со съедобными травами и кореньями, как вдруг почувствовала тошноту. Очевидно, она понесла. Из-за этого все вокруг ополчились против нее, считая, что она принесет несчастье, и через несколько дней ей пришлось уйти из этой шайки. Таковы были законы нищих.

Когда-то Кымбок очень хотела ребенка, но за все то время, пока она жила с торговцем рыбой, затем с Кокчоном и Меченым, она ни разу не беременела, поэтому ее, поверившую в свою бесплодность, новость о будущем ребенке поразила, как удар молнии. Быть нищей попрошайкой да еще и с пузом — вот уж действительно несчастная доля! Жизнь в лачуге такова, что все обитатели спали вповалку, и иногда даже в таких условиях в мужских особях просыпалось желание, и они лезли под юбку лежащей рядом женщины. Несомненно, кто-то из этих нищих и обрюхатил ее.

Чтобы избавиться от ребенка, Кымбок жестоко истязала себя, прибегнув ко всем способам, которые знала по слухам. Однако живот продолжал расти и скоро подошло время рожать, и одной из зимних ночей, когда жестокий мороз готовился потихоньку отступать, у нее начались схватки. Она поползла куда глаза глядят и оказалась в конюшне винного дома, который держали сестры-близнецы. На счастье, с того дня, как она почувствовала себя беременной, Меченый и Кокчон перестали являться к ней во сне. Спустя время сестры-близнецы, выслушав историю Кымбок, по-своему истолковали этот знак и решили, что дух ребенка вытеснил духов Меченого и Кокчона. Кымбок лишь усмехнулась, пропустив их слова мимо ушей.