Чему быть, того не миновать. Порой ничто не предвещает этого. Таковы законы судьбы. И в этот день рыбаки вышли в море на своих суденышках, а женщины, повесив корзины через плечо, выкапывали двустворчатых моллюсков на морском поле после отлива. И Кымбок провела день как обычно: сходила в кино, посидела в чайном доме, прошлась, покачивая бедрами, по рынку и, вдоволь нагулявшись, поздно вечером вернулась домой. По дороге она заметила, что небо заволокло низкими темными тучами, но подумала, что прольется лишь небольшой дождь. Придя домой, она, по обыкновению, сначала заглянула в комнату Кокчона. Он весил уже больше тонны и дошел до того, что с трудом можно было отличить его руки от ног. Этот человек превратился в огромного безобидного червяка, живущего только ради того, чтобы поесть. Способность мыслить почти утратилась, речь сократилась до нескольких слов, и порой он не узнавал даже Кымбок.

В тот день, когда она вошла в комнату, Кокчон ужинал. Он искоса взглянул на нее, и в его глазах она не увидела ни желаний, ни ненависти. В них не было ничего, одна пустота. Он постепенно становился похожим на эмбрион, у которого еще не развились конечности. В этой огромной глыбе жира, занимающей большую часть просторной комнаты, угадывалась даже какая-то причудливая красота. К тому же его глаза излучали такую ясность и чистоту, что порой заставляли тех, кто смотрел на него, испытывать глубокое бесконечное раскаяние за совершенные грехи. Поэтому погрязший в грехах Меченый с некоторых пор перестал заглядывать в комнату Кокчона, и Кымбок должна была очень стараться, чтобы не встретиться с ним взглядом.

Выйдя от Кокчона и проходя по крытой террасе, Кымбок невольно съежилась от скрипа дверных петель, расшатанных сильными порывами ветра. Она переоделась в кимоно и вошла в комнату Меченого, и он как всегда встретил ее улыбкой, растягивающей в дугу след от кинжала. Как только Кымбок села рядом, он достал из кармана ожерелье и надел ей на шею. Это было великолепное украшение, инкрустированное золотом, и носила его некая царствующая особа около тысячи лет назад. Оно и сейчас представляло собой редкое сокровище, стоимость которого до сих пор никто не мог определить, но Меченый, желая увидеть радостное лицо своей возлюбленной, с удовольствием надел драгоценность ей на шею. Однако Кымбок не выказала никакой радости. Может быть, почувствовала, что от этого украшения исходит какая-то темная сила, приносящая беду? Глядя на себя в зеркало, она с грустью сказала:

— В этом ожерелье на шее я выгляжу как простушка.

Однако Меченый тут же возразил:

— Что ты такое говоришь, Наоко! В прошлой жизни ты восседала на троне, и в этом нет никакого сомнения. Посмотри, как тебе идет.

Меченый не отличался красноречием, но сейчас постарался поднять ей настроение, и она наконец поддалась ему и с улыбкой обвила его шею руками. Если что-то и изменилось в Кымбок за последнее время, то это касалось ее отношения к Меченому. Теперь она часто кокетничала с ним, порой даже капризничала, смешила, говоря всякую чепуху, и так обольщала его, что он оставался почти без сил. Меченый, конечно, не мог не радоваться таким переменам и даже тайком утирал слезы умиления, чувствуя, как, словно тающий снег, исчезают все его страдания и печальные мысли, копившиеся в нем с того далекого мгновения, как он полюбил гейшу Наоко. Кымбок была женщиной, способной заставить плакать мужчину даже с таким холодным сердцем, как у Меченого.

В ту ночь они бросились друг другу в объятия, торопливо скинув с себя одежду, и впервые за долгое время со всей пылкостью отдались страсти, не замечая ни темноты глубокой ночи, ни усиливающегося ветра, ни крупных капель дождя, начавших падать одна за другой. Не знали они и того, что с каждой минутой приближается их роковой час.

Она открыла глаза с каким-то странным ощущением. В кромешной темноте перед ней возвышался Кокчон. Почему-то он был весь мокрый, с рукавов капала вода. Кымбок испугалась и хотела вскочить, но не смогла даже пошевелиться, все тело как будто кто-то связал. Она хотела спросила, что с ним случилось, но слова застряли в горле. Кокчон смотрел на нее тоскливым взглядом. Цвет его лица показался ей неестественным, словно он не был живым, и у нее мелькнула страшная догадка. Вдруг Кокчон обратился к ней:

— Ты же Джона Уэйна любишь больше, чем меня.

Голос звучал низко и приглушенно, точно из глубокого колодца. Кымбок от жалости чуть не задохнулась. Она протянула руки и хотела подойти к нему, но он плавно двинулся назад, словно к ногам были приделаны колеса, и растворился в темноте.

В этот миг Кымбок проснулась и села в постели. За дверью шумел ветер, да так, будто завывала нечистая сила, а в дом просочился дождь, оконные решетки были мокрыми. Образ Кокчона, только что представший перед ней, казался настолько реальным, что ее бросило в дрожь. Меченого не было рядом. Предчувствие какого-то несчастья со страшной силой вспыхнуло в голове. Она поднялась, торопливо обмоталась кимоно и на одном дыхании стремглав кинулась в комнату Кокчона. Дверь была распахнута настежь. Внутри никого. В этот миг ей показалось, что в ухо влетели слова, когда-то давно сказанные Меченым:

— Стоит тебе только захотеть, и я могу навсегда отлучить этого человека от тебя.

Послышались и другие слова:

— Привязали ему камень на шею и бросили в море, и тогда ты хоть как дельфин плавай, но остаться в живых вряд ли получится.

Это были законы бессознательного.

Она босиком пронеслась через двор, открыла ворота и выбежала на улицу. Как и в ту ночь, когда раненого Кокчона принесли домой, бесновался шквалистый ветер. И дождь бил наотмашь. Кимоно тут же намокло, распахнулось, обнажилась белая грудь, но ей было все равно. Она тяжело дышала, запыхавшись, и сердце ее разрывалось. Не помня себя, она примчалась на пристань. Волны высотой с дом с бешеной скоростью мчались к молу и, обрушившись, рассыпались в пену из миллиона пузырьков.

В конце мола спиной к ней стоял Меченый. Не двигаясь, он молчал и смотрел на огромные волны. У Кымбок вдруг закружилась голова, и она застыла на месте. Воображение нарисовало картину: Меченый привязывает к поясу Кокчона камень и толкает в воду. Тут же пламя ненависти ворвалось в ее сердце. В этот момент ей на глаза попался большой гарпун. Очевидно, буря вышвырнула его за борт какого-то судна. Прикрепленный к концу бамбукового шеста металлический наконечник страшно блеснул в темноте. Она подняла его.

Меченый посмотрел назад и увидел Наоко в алом кимоно, стоящую с гарпуном в руке. Она дрожала от гнева. В тот миг, когда он с удивленным видом начал что-то говорить, гарпун вошел в его тело. Меченый опустил глаза на орудие рыболовов, торчащий в животе. На одежде медленно проступала кровь. Он посмотрел на Кымбок, взгляд его выражал потрясение, удивление, испуг. Изо рта полилась кровь, и скоро губы застыли, не позволяя говорить. Он с трудом открыл рот и произнес невнятно:

— Но почему?..

Этот вопрос несколько лет назад бросил ему, явившемуся за своей долей, торговец, открывший винный дом в этом городе.

Будто осознав все, Меченый кивнул головой. Колени его подогнулись, он рухнул на землю. С трудом подняв голову, он выдохнул последние слова:

— Кокчона… я… не… убивал… Он сам… покончил… с собой…

Вслед за этим Меченый, этот редкий мошенник, заядлый контрабандист, мастер владения кинжалом, не имеющий соперников в этом портовом городе, известный развратник, хозяин всех портовых проституток и ловкий маклер, испустил дух.