Латинский язык этих стихов, приведенных мной в оригинальном правописании, в целом груб и неизящен, а временами оказывается на грани непереводимости. Мои переводы не маскируют этой неизящности: я прибегаю к довольно буквальной передаче, хотя иногда исправляю то, что считаю ошибками в грамматике или пунктуации. Я добавила ссылки на некоторые фрагменты из Светония и других источников, которые находят в этих стихах прямое отражение.

Внушал Цезарь страх из-за зловещего предзнаменования о развевающейся одежде и неопоясанного бока; в нечестивом преступлении надругался ночью над матерью, увидев во сне, что осквернил материнское ложе. Исполнил зловещие пророчества великих бедствий и заставил верить снам, как истине. Дал закон городу, лишенному порядка, городу, с которым был связан невыразимыми и нечестивыми узами[569].

Пока я стремлюсь утвердить деяния убитого отца и охраняю их, я не свершаю ничего достойного славы, ничего, что выделяло или возвышало бы меня над той военной славой, которая мне предназначена. Юлий уже проложил себе дорогу к славе и власти силой оружия; недостойно идти по этому проторенному пути. Для меня будет больше новой славы в укрощении Януса, когда войны утихнут.

Он, кто считал основаниями своей власти дикие обряды и более чем жестокие сердца, разучился законам, что с жизненной кровью дала природа или установила любовь. Его яростный факел превратил мать, жену, детей, невестку и внуков – всех – в жертвы его жестокости. Он хотел, чтобы люди ненавидели его, но уважали его деяния, и осчастливил народ своей смертью.

Вы распознаете на раскрашенном лице ту радость, что царила некогда в городе в начале его правления. Он пришел к власти вместе с дымом алтарей, обагренных кровью, и бесчисленными жертвоприношениями быков на форумах. Вначале не было никого лучше его, в конце – не было никого хуже, он пал, когда утратил любовь народа. Тебя, который жаждал перерубить единую шею римского народа, зарезали торжествующие заговорщики.

Кто не ведает, сколь страшны горести мрачной власти, сколько бед несет с собой правление и какие скорби проистекают из него, пусть посмотрит на меня и попрощается с владычеством. Случай вознес меня на вершину власти, когда я, невиновный, думал о каре и дрожал от страха смерти. С тех пор никогда не прекращались терзавшие меня страхи перед раздорами и общественными заговорами. А в итоге меня погубило преступное отравление.

Нерон, последний отпрыск, завершающий род Цезарей, положил ему конец, став вершиной порока. Он пытался огнем уничтожить отечество, а мечом – родительницу, весь свой род и самого себя. Поборов нерешительность, он смог погубить себя и мать – которым суждено было лишиться жизни. Но он не смог уничтожить отечество, и новый Эней спас мать из пламени раньше себя самого.

Седьмой месяц увидел, как слава воссияла на моей голове, и тот же месяц увидел, как она угасла. Возмущенная Фортуна повергла столп, который поддерживала, но сам я был виною падения. Ведь Капитолийская Венера позавидовала ожерелью богини Фортуны из маленького города Тускула. Потом печальная Фортуна явилась ко мне в ночной тени и жаловалась, собираясь отнять врученный дар.

Путь к власти открылся Отону после убийства, вызванного жалкой изменой, таким же был и конец его правления, когда сила Авла мечом восторжествовала над ним. Поскольку он был поклонником великого Нерона и часто хотел использовать его имя, он повторил его даже в своем бегстве; и, наконец, устроил своими руками себе смерть, как сделали и его люди.

Если бремя царской власти сделало тебя столь несчастным, Авл, зачем ты изгонял Отона? Разум людской, не ведая скрытой судьбы, стремится к пагубному, окрашенному цветом добра. Что же дала тебе эта столь подозрительная вершина почестей? Что в ней не было тревогой и злом? Несчастливая темница держала тебя, петля обвивала, ты стал решетом и жалкой жертвой на бойне.

Взгляните теперь на образ хорошего принцепса. Он радует, как солнце, сияющее после хмурого дождя. Трое, что были между тобой и Нероном, погибли жалкой смертью. Судьба призвала тебя, и ты действительно был святым примером хорошего правителя для будущих времен. Кто бы ты ни был, неправедный человек, желающий превзойти этого благочестивого правителя, ты лишь умножишь его славу и его триумфы.

Потомок славного рода, сам еще более славный, о Тит, блистательное порождение достоинств своего отца. Ты был радостью и любовью века, в котором жил, ты один умел похищать желания сердец. Кто посмеет без славы присвоить столь благородное имя? Ведь оно и по сей день не меркнет. Увы, немилостивое божество внезапно погубило тебя, хотя для тебя было горько терять даже один день.

О судьба Тита! Ты правил всего два года, но лучше бы твое правление длилось вечно, ведь впоследствии Флавий опозорил род Цезарей своими пороками и преступлениями. Брат и отец его ярко блистали, он же омрачил имя Цезарей, осквернив вершину власти. Судьба допустила такое пятно, но его готовится стереть могущественный заговор, с ненавистью преследующий его.

Я залог любви отца и мужа, рождена и выдана замуж, чтобы стать преградой безумию. Но разве мои цепи достаточно крепки, чтобы удержать мужа или отца, когда оба жаждут власти? Какая любовь побудила тебя, Цезарь, желать дружбы с моим отцом и скрепить ее узами крови? Так что в своей жестокости ты не мог разрушить порядок; и я, которая была первой по положению, стала первой и в несчастье.

Империя управлялась мирными поводьями, и свирепые племена покорно склоняли шеи. Я, Ливия, вместе с любимым супругом счастливо провела эти годы – на зависть будущим Августам (императорам). Всех счастливей одна, благословлена двойной удачей мужа: добрые времена подарили доброго человека. После жизни он встретил мирный конец, он умирал среди наших поцелуев.

Глубоко в душе Тиберия остался неизгладимый след от любви ко мне. Юлия не овладела им полностью, хотя эта женщина украдкой коснулась ложа моего мужа. Агриппина продолжала владеть умом и сердцем Тиберия и еще долго после этого удерживала его взгляд. Юлия похитила у нас наши радости, но не удержала их – по воле отца и мужа изгнанью подверглась.

Та, что достойна брака с Цезарем, сияла в золоте среди Август (императриц), не выделяясь среди остальных; но дерзкая скрыла под шлемом лицо, а под доспехом – хрупкую силу. С маленьким круглым щитом выезжала верхом рядом с мужем, как его спутница; и потому особенно была любима Цезарем, имевшим прозвище по военному сапогу.

Почему я заняла это место среди стольких жен, Элия, которая числится четвертой из шести? Женолюбивый Клавдий чрезмерно пылал страстью, он был не камнем, он был другим. Наш союз разорвала ничтожная и не постыдная вина. Других делает виновными преступление. В конце концов Агриппина, желавшая видеть своего сына господином, как говорят, погубила его своими кознями.

Октавия, первой принятая в сладкие объятия, отвергнутая и приговоренная к смерти, открыла мне путь. Затем Сабина, умершая от удара ногой, позволила мне стать женой столь великого принцепса. Меня хвалили за то, что я не боялась его ярости и не давала повода для злобы. Мне больно, что наложница Агриппина стала мачехой. Она моя свекровь, мать моего мужа.

Увы, какая дикая сила жестокой судьбы вырвала меня из любящих объятий Сервия? Даже Агриппина, разорвав узы брака, не сумела добиться, чтобы он нарушил верность праху: и хотя она испытала все свои чары, он точно так же собрал силу. Я вселила в мужа такую любовь к себе, что после меня он провел жизнь в безбрачии.

Место жены заняла я, скорбящая мать[575], так же печалясь о сыне, как прежде радовалась рядом с мужем. Я видела, как почести венчали его добродетели, как его славу запечатлел прочный мрамор; и в итоге достойная смерть увенчала его славные деяния. Он не имел жены (хотя надеялся на любимую Мессалину). Он несчастливо прославился своим дерзким поступком, ибо стремление к власти стало причиной его горькой гибели.

Ты радостная жена кровожадного Авла, не оплакиваешь гибель мужа, безжалостная к его судьбе. Ты не страдаешь от этого, ибо счастливая судьба – быть без такого ужасного мужа. После ран и позора постыдной смерти, после утраты имени и достоинства весь осадок страдания достался Фундане[576]. Ты же первой испила власти и радости.

Я могла бы увидеть, как корона мужа вернула лучшие дни; и могла бы вкусить ранний плод добродетели моего сына Тита. Увы, я умираю слишком рано. Мне не дано долго тянуть нить жизни в радости с тобой, муж мой. Я, которой ты восхищаешься среди жен цезарей, была рядом с мужем, когда он еще не вступил во власть.

Если тебя, супруг мой, считают добрым ко всем, то почему, скажи, ты неласков и немилостив ко мне? Я в безумстве допустила развод, хотя должна была стремиться к сохранению брачных уз. В залог нашего союза у нас родилась дочь; и этот дар брака был сладок нам обоим. Ты не видишь меня с радостным улыбающимся мужем; ты видишь лица той, которую любил Тит.

Жена свирепого и бесчеловечного мужа, противоположная нравом, ты могла остаться добродетельной и справедливой. Ни нарушенная верность, ни разорванный союз не осуждают тебя за причастность к убийству мужа. Если бы ты могла избавить мир от столь великого бедствия, то слава, которой ты обладаешь, стала бы целиком твоей. Кто убивает тирана, тот заслуживает великой награды. Жизнь тирана недостойна верности.