Юлий Цезарь всегда вызывал больше споров, чем любой другой римский правитель. Писатели, общественные деятели и граждане веками обсуждали, на чьей они стороне: Цезаря или его убийц? Шекспировский «Юлий Цезарь» – всего лишь блестящее в своей двойственности размышление на эту тему. В начале XIV века Данте отправил убийц Брута и Кассия в самый нижний круг ада: их ноги зажаты в пасти Сатаны, и положение лишь немногим лучше, чем у Иуды Искариота. Примерно через век два итальянца, ученые-гуманисты, обменялись памфлетами, дискутируя о достоинствах Цезаря и Сципиона – республиканского героя, победившего Ганнибала и тем самым спасшего Рим: Поджо Браччолини считал Цезаря тираном, уничтожившим свободу, а Гуарино Веронезе – человеком, который спас свободу от разложения.[395] Когда в начале XIX века Эндрю Джексона обвиняли в «цезаризме», он, возможно, знал, что подобное обвинение выдвигали против многих западных лидеров до него. Как метко выразился один из писателей, на протяжении тысячелетия с лишним карьера Цезаря придавала «плоть и кровь абстрактным категориям политической мысли».[396]
Некоторые из этих разногласий уходят корнями в политику того времени (в основе неприязненного отношения Поджо к Цезарю лежат его связи с Флорентийской республикой). Но ситуация никогда не сводилась к простому спору между монархистами, выступавшими за диктатора, и республиканцами, выступавшими против. На чьей бы стороне вы ни находились, Цезарь давал поводы для восхищения: начиная с литературного стиля, которому вольно или невольно подражали целые поколения школьников, и заканчивая его смелым, сопряженным с высоким риском, но ошеломляюще успешным военным «гением». В средневековом списке «Девяти достойных» он оказался в компании с двумя другими воинами, Александром Македонским и троянским героем Гектором.
Нашлось ему место (снова вместе с Александром) и на «Столе великих полководцев» – одном из самых дорогих и эффектных предметов мебели, заказанных Наполеоном: роскошная фарфоровая столешница украшена сценами триумфа и резни, а также головами двенадцати «величайших» полководцев классического мира (Рис. 6.3).[398] До недавнего времени мало кто задавался вопросом, который поднимали римские противники Цезаря, не были ли его военные успехи в большей степени геноцидом, нежели проявлением гения. Такую точку зрения выразил скульптор XVIII века Джон Дир. На первый взгляд кажется, что мастер представил Цезаря во время боя с врагами-бриттами, однако в надписи он напомнил зрителям, что сражение закончилось его поражением[399] (Рис. 6.4).[400]
6.3. «Стол великих полководцев» (диаметр ок. 1 м) был выполнен по заказу Наполеона в 1806 г., а позже подарен британскому королю Георгу IV; сейчас находится в Букингемском дворце. В центре фарфоровой столешницы – Александр Македонский. Юлий Цезарь – внизу крайний слева; далее против часовой стрелки: Траян, Константин (правил в IV в.), Септимий Север (с бородой), Август. Сцена под портретом Цезаря иллюстрирует эпизод, когда ему преподнесли отрубленную голову соперника Помпея Великого, а он отвернулся от нее.
6.4. В рельефе Джона Дира (1796 г.) Цезарь находится на судне, а бритт справа возглавляет атаку против его войск. Оригинальная надпись под этой панелью указывает на то, что победа не достанется римлянам: HOC [V]NVM AD PRISTI[N]AM FORTVNAM CAESARI DE[F]VIT – «Только этого недоставало до полной удачи, до сих пор всегда сопутствовавшей Цезарю» – слова из его собственного рассказа о вторжении в Британию. Возможно, значение имеет то, что Дир поддерживал Американскую революцию, и этот рельеф (шириной более 1,5 м) предназначался для установки над камином в английском доме Джона Пенна, внука Уильяма Пенна[397] из Пенсильвании.
Но помимо книг и сражений, другие добродетели Цезаря на протяжении веков служили плодотворным источником вдохновения для художников и скульпторов по всей Европе – пусть даже большинство из нас уже не знает историй, положенных в основу их произведений. Излюбленной темой всегда было его милосердие (лат. – clementia), особенно проявившееся после победы в гражданской войне, которая положила начало его единоличному правлению. Главный противник Цезаря в этом конфликте – Помпей Великий (Гней Помпей Магн), некогда амбициозный, склонный к самовозвеличиванию полководец, превратившийся в консервативного традиционалиста. Цезарь разбил его в битве при Фарсале в Северной Греции в 48 году до н. э., а вскоре, при попытке Помпея скрыться в Египте, его вероломно убили и обезглавили. Поведение Цезаря после гибели соперника служило примером для правителей древности и Нового времени вне зависимости от их политической ориентации.
На потолке одной из комнат дворца Палаццо Те, принадлежавшего Федерико Гонзага, изображен эпизод, когда Цезарю вручают «ящик с документами» мертвого Помпея, однако он приказывает сжечь его содержимое: великодушное обещание, что компрометирующая информация не повлечет никакой охоты на ведьм (Рис. 6.5).[401] Также многие художники пытались запечатлеть сцену потрясения и отвращения Цезаря, когда убийцы Помпея преподнесли ему отрубленную голову (эпизод изображен рядом с портретом диктатора на «Столе великих полководцев») (Рис. 6.3). Здесь тоже видели знак человечности и порядочности, хотя более циничные скептики усматривали крокодиловы слезы, а не настоящие чувства.[402]
6.5. Классический пример великодушия Юлия Цезаря: он сидит в центре и приказывает уничтожить письма своего побежденного соперника Помпея, чтобы содержащуюся там информацию нельзя было использовать против других людей. Это главная панель на потолке Палаты императоров в Палаццо Те – загородном дворце Гонзага под Мантуей, который в 1520-е годы спроектировал Джулио Романо.
И все же, какими бы ни были достоинства этого человека, центральное место всегда занимает его убийство, и Юлий Цезарь никогда не мог служить абсолютным примером для диктатора или правителя Нового времени. Человек, который, по словам Поджо, погубил систему республиканского правления, погубил и самого себя, став символом опасностей (и даже смертных приговоров), нависающих над монархами. Почти невозможно смотреть на изображение Юлия Цезаря, пусть даже самое радостное, не ощущая тени того, «что было дальше».
Именно это ощущение нависшей беды пронизывает цикл из девяти картин Андреа Мантеньи, посвященных пышному триумфу Цезаря, устроенному в 46 году до н. э. в честь его военных побед по всему миру. Полотна, написанные в конце XV века для семейства Гонзага (возможно, по заказу отца герцога Федерико II[403]), тоже вошли в число тех произведений искусства, которые Карл I приобрел в 1620-е годы.[404] С тех пор они почти постоянно выставлены в Хэмптон-Корте. Восприятие творчества Мантеньи менялось в зависимости от вкусов эпохи, ветхое состояние картин вызывало разочарование, неумелые реставрации портили полотна. Особенно неудачной оказалась работа художника Роджера Фрая в начале XX века, известная, в частности, тем, что живописец закрасил лицо единственного чернокожего солдата в процессии, чтобы оно не выделялось среди белолицых участников (Рис. 6.6).[405] Впрочем, этими «Триумфами» восхищались столь же сильно, сколь пренебрегали «Цезарями» Веррио. Отчасти именно восхищение живописью Мантеньи затмевало неудобную двусмысленность самой темы.
6.6. Первые две сцены из серии Андреа Мантеньи «Триумфы Цезаря» (конец XV в., высота ок. 3 м). Художник основывался на античных описаниях в воссоздании триумфального шествия с трофеями и сценами походов на штандартах. Темнокожего участника когда-то подправил Роджер Фрай; здесь ему возвращен изначальный облик.
Большинство полотен этого цикла сосредоточено на многочисленных участниках самой процессии – толпящихся солдатах, пленниках и любопытных зрителях, а также на трофеях и произведениях искусства, которые провозили по улицам Рима. Но если все это выглядит как самоуверенное утверждение военного успеха, то последнее полотно меняет тон. Здесь на триумфальной колеснице восседает сам Цезарь, мрачный и задумчивый: кажется, он уже предчувствует то, что судьба уготовила ему менее чем через два года (Рис. 6.7).[406] Тревогу усиливает выделяющаяся фигура позади него. Ведь эта «Крылатая Победа» занимает место раба, которому в подобных процессиях вменялась обязанность периодически напоминать военачальнику на ухо: «Помни, что ты [всего лишь] человек» – на случай, если успех заставит полководца забыть о своем человеческом статусе; поговаривали, что это и произошло с Цезарем.[407] Присмотревшись внимательней, можно обнаружить еще более тревожные знаки. Текст на втором полотне указывает причину устроенных Цезарю почестей – завоевание Галлии, – но заканчивается тремя зловещими словами: invidia spreta superataq[ue][408] (Рис. 6.6).[409] Разумеется, на самом деле все обстояло иначе. Любой человек, хотя бы поверхностно знакомый с карьерой Цезаря, знает, что одной из причин его убийства стало то, что он не сумел победить зависть некоторых своих сограждан.
6.7. Заключительная картина из цикла «Триумфы», написанная А. Мантеньей, представляет Цезаря на триумфальной колеснице и вызывает неудобные вопросы (как зачастую их вызывала у римлян сама церемония). Не зашло ли прославление слишком далеко? Не пример ли это гордыни, предшествующей падению? Прислушается ли победоносный полководец к неоднократным напоминаниям, что он «всего лишь человек»? В случае с Цезарем убийство произошло через восемнадцать месяцев.
Эта двойственность как минимум не сочетается с притязаниями на династическую власть или единоличное правление, будь то семейство Гонзага или английская монархия. Возможно, Оливер Кромвель, глава недолговечного парламентского правительства, осознавал это, и именно поэтому (а не потому, что был поклонником живописной манеры Мантеньи) после казни Карла I не стал продавать «Триумфы» в числе прочего «королевского имущества», а сохранил их для государства – разве можно представить более доходчивое предостережение для всех претендентов на корону?
Еще острее намекает на подобную двойственность другой цикл, занимавший почетное место в Хэмптон-Корте. Это комплект ценных гобеленов, заказанных самым знаменитым владельцем дворца, королем Генрихом VIII и тоже посвященных Юлию Цезарю; Кромвель сохранил и их. Оригиналы давно уничтожены или утеряны и практически забыты, и (как и в случае с «Цезарями» Тициана) только детективная реконструкция может восстановить их облик по множеству более поздних версий и адаптаций. Между тем они представляли собой один из самых важных и дорогостоящих шедевров тюдоровской Англии, причем тематику и сложный смысл этих шпалер веками истолковывали неверно. Если приложить усилия и копнуть поглубже (хотя это непросто), то на свет явится увлекательная история.