В случае цезарей на таццах Альдобрандини столь серьезных вопросов с идентификацией не возникает: у ног всех императоров указано имя, и они возвышаются над сценами своих славных деяний, заимствованных непосредственно из «Жизнеописаний» Светония. Но даже в этом, казалось бы, каноническом наборе можно обнаружить гораздо больше путаницы и изменений в идентификации, нежели я до сих пор допускала. Таццы Альдобрандини давно подпортили свой статус идеального комплекта цезарей. В некотором смысле они столь же наглядно демонстрируют текучесть этого «класса», как и «императоры» из Оксфорда.

Начнем с того, что этот комплект из двенадцати предметов больше не является комплектом: чаши сейчас разбросаны по музеям и частным коллекциям, от Лондона до Лиссабона и Лос-Анджелеса. Как именно произошло это разделение, остается тайной, хотя общее развитие событий проследить можно.[287] Появление тацц выглядит еще одним примером незавершенной работы. В самом раннем письменном упоминании 1599 года это была группа из шести предметов, выставленных на продажу. Однако на протяжении двух с половиной столетий – с 1603 года, когда они зафиксированы в коллекции кардинала Пьетро Альдобрандини, и до 1861 года, когда их все вместе продали на аукционе в Лондоне, – они составляли полное собрание светониевских двенадцати цезарей, переходившее от одного владельца к другому, от Италии до Англии. Затем их пути разошлись. В 1882 году одну чашу продали в Гамбург; документы фиксируют, что между 1882 и 1912 годами семья Ротшильд в Париже владела постепенно уменьшающимся количеством тацц – семью, шестью и двумя. В 1893 году на очередном аукционе в Лондоне 6 чаш, принадлежавших арт-дилеру и коллекционеру Фредерику Спитцеру, продали по отдельности. Рассеянию сопутствовали переделки некоторых вещей. Например, Спитцер модернизировал 6 принадлежавших ему тацц, снабдив их более вычурными ножками – предположительно для повышения их стоимости при продаже. Но он не зашел так далеко, как владелец таццы Тита, который предпочел отсоединить ножку и фигурку цезаря от чаши, иллюстрирующей жизнь этого императора (поскольку статуэтки легко ввинтить и вывинтить), и выдать ее за «чашу для розовой воды» работы Бенвенуто Челлини – в таком виде ее продали на аукционе в 1914 году[288].

Однако подобные изменения – лишь один из элементов текучести императорских образов на таццах; впервые я столкнулась с этим в 2010 году, когда отправилась рассмотреть ту из чаш, которая (в результате продажи Спитцера) попала в Музей Виктории и Альберта. Предполагалось, что это Домициан и чаша со сценами из его жизни: жена императора отправляется на встречу с ним в Германию; кампания против германцев; триумфальная процессия в честь победы над ними и, наконец, принятие ими формального подчинения.[289] Фигурка с именем соответствовала описанию. Но вскоре стало ясно, что со сценами на чаше что-то неладно. Самый явный предупреждающий сигнал – изображение триумфальной процессии: ведь колесница полководца была пуста, а сам он явно сошел с нее, чтобы преклонить колени перед другим человеком, сидящим у дороги, по которой двигалась процессия. Это не имеет ничего общего с рассказом Светония о победном шествии Домициана, зато в точности совпадает с тем, как историк описывает триумф Тиберия, когда на троне находился Август.[290] Римские читатели воспринимали это как знак уважения со стороны Тиберия; я же получила явное подтверждение, что чаша неправильно идентифицирована и к ней прикреплен не тот император (Рис. 4.15a).

Так и оказалось. Неверно истолкована и сцена, в которой, как считалось, жена Домициана едет к нему в Германию. У Светония ничего подобного нет, и в любом случае встает вопрос – почему женщина охвачена пламенем? Надо думать, что на самом деле здесь изображена история счастливого спасения Тиберия, когда во время гражданской войны после убийства Юлия Цезаря мать Ливия бежала с ним, едва не угодив в лесной пожар (Рис. 4.15b). Аналогичным образом сцена, которую считали подчинением германцев Домициану (и которая странным образом включала обрушенные здания), гораздо лучше согласуется с сообщением Светония о щедрости Тиберия по отношению к городам восточной части империи после крупного землетрясения. А сцена сражения между римлянами и копьеносцами, одетыми в стиле XVI века, с равным успехом может изображать германские кампании и Тиберия, и Домициана. Достаточно всего лишь внимательно присмотреться к сюжетам и свериться с текстом Светония, чтобы понять, что фигурка императора не соответствует чаше.[291]

Естественно, это повлекло новые вопросы. Если чаша Домициана в действительности изображает сцены из жизни Тиберия, как тогда быть с так называемой чашей Тиберия, которая находится в Лиссабоне и, как уже давно было признано, по ошибке смонтирована с фигуркой Гальбы? Оказалось, на самом деле это чаша Калигулы: благодаря невероятному стремлению принять желаемое за действительное, сцену с Калигулой, скачущим на лошади по мосту из судов, истолковали как отъезд Тиберия на остров Капри (Рис. 4.15c). Наконец, так называемая чаша Калигулы в Миннеаполисе оказалась чашей Домициана, который тоже пал жертвой слишком оптимистичных и ошибочных идентификаций: сцену горящего Капитолия в Риме во время гражданской войны 68–69 годов, где изображен огонь, довольно безрассудно сочли началом народных волнений после смерти Германика, отца Калигулы.[292] Но это было лишь начало: как показало недавнее исследование, сцены на таццах много раз читали неверно, и императоры – несмотря на четкие подписи – кочевали с одной чаши в другую. Чаша Домициана в Миннеаполисе на самом деле увенчана статуэткой Августа, а чаша Августа – любимое украшение стола у одного частного коллекционера из Лос-Анджелеса – объединена с фигуркой Нерона. И так далее. Похоже, в первозданном виде сохранились всего две таццы – Юлия Цезаря и Клавдия.

4.15.

(a) Чаша Тиберия (ранее считавшаяся чашей Домициана): Тиберий сходит с триумфальной колесницы, чтобы почтить Августа.

(b) Чаша Тиберия (ранее считавшаяся чашей Домициана): Ливия и младенец Тиберий спасаются во время гражданской войны, пробираясь сквозь огонь.

(c) Чаша Калигулы (ранее считавшаяся чашей Тиберия): Калигула на выстроенном из судов мосту через залив.

Подобная путаница происходила на протяжении веков; поскольку она возможна только при наличии не менее двух тацц у одного владельца, появление этих ошибок отодвигается в XIX век, а вероятнее всего, еще дальше. Отчасти ситуацию можно объяснить легкостью разборки. Если отвинтить для чистки все двенадцать фигурок императоров, то понадобится значительная внимательность, чтобы вернуть статуэтки на правильные чаши (в конце концов, даже опытные смотрители в Ганновере умудрились при возвращении перепутать мраморные бюсты Гальбы и Веспасиана). Еще одна причина – распространяющееся незнание текстов Светония. Если люди, чистившие таццы, по вполне понятным причинам не заметили, что сцены на них не соответствуют фигуркам, то и владельцы могли этого не увидеть. Но каковы бы ни были причины, изменчивость этих сочетаний – прекрасный пример того, что каноничный набор из двенадцати цезарей почти никогда не бывает таким неизменным, как кажется, а практически всегда находится в движении – в процессах разделения и нового соединения. За рядами мраморных бюстов скрывается множество неожиданных историй, подобных этой.

Однако в ситуации с императорской фигуркой и чашей, которые я осматривала в Музее Виктории и Альберта, таится еще один уровень, полный иронии и сорванных планов. Когда тацца впервые поступила в музей в 1927 году, она представляла собой комбинацию из статуэтки Вителлия и чаши, которую тогда сочли домициановской. Нынешняя конструкция – результат попытки вернуть некоторых императоров на «правильные» чаши, предпринятой в 1950-е годы. Об обмене фигурками договорились три музея – музей Виктории и Альберта, Метрополитен-музей в Нью-Йорке и Королевский музей Онтарио, каждый из которых владел одной из тацц. Фигурка Вителлия отправилась в Метрополитен-музей и присоединилась к чаше Вителлия; Отон, венчавший чашу Вителлия в Нью-Йорке, двинулся в Музей Онтарио, где воссоединился со «своей» чашей, а статуэтка Домициана из Онтарио приехала в Лондон. В результате такого международного сотрудничества, продиктованного благими намерениями, Метрополитен-музей и Королевский музей Онтарио получили по правильно собранной тацце. Но вот беда – лондонская чаша в действительности оказалась не домициановской, так что тацца в музее Виктории и Альберта по-прежнему остается таким же гибридом, как и раньше.[293] Едва ли можно найти лучший символ опасностей неверной идентификации, уходящей в глубь веков, и препятствий нашему желанию упорядочить и систематизировать эти наборы из двенадцати цезарей. Я очень сомневаюсь, что в ближайшее время Домициан покинет чашу Тиберия. Но кто знает?

Подобные опасности ложной идентификации – одна из тем следующей главы, в которой мы внимательно рассмотрим еще одно масштабное произведение искусства XVI века. Цикл «Одиннадцать цезарей» Тициана – вероятно, наиболее значимый и авторитетный набор императоров Нового времени, которые попутешествовали по Европе, но в итоге погибли в XVIII веке в Испании во время пожара. В этой увлекательной истории реконструкции можно получить удовольствие от досконального изучения всего одной группы цезарей. Как можно восстановить вид этих утраченных картин? Что в них было особенного? Можем ли мы воссоздать их переменчивый контекст и смысл? Почему в Европе нового времени они на века стали образцовыми цезарями?

Но все начинается с неожиданной истории о спасении.