Подарок Карлу IV не принес того результата, на который рассчитывал Петрарка. Он выбрал голову Августа, по его утверждению, столь реалистичную, что казалась «почти дышащей»[157]. Предполагалось, что этот император послужит примером для Карла и побудит его активно восстанавливать богатство Италии и самого города Рима, как это делал Август. Но Карл не сделал ничего подобного: после коронации в Риме он поспешил вернуться к себе в Богемию (на территории современной Чехии). Он, по-видимому, послал Петрарке в качестве ответного подарка монету с Юлием Цезарем. Если это так, то он не уловил сути; Карл, похоже, относился к этим императорским головам как к художественным предметам и знакам взаимности и дружбы – в отличие от Петрарки, считавшего их воплощением морального и политического опыта.[158]
Но, несмотря на непонимание или различие в приоритетах, в данном случае Петрарка и Карл разделяли широко распространенное понимание ценности и важности изображений императоров на римских монетах. Такое понимание окончательно утратилось лишь в XIX веке, когда изучение «нумизматики», как стали называть эту область, стало профессиональным делом, но одновременно оказалось на периферии из-за статуса научной дисциплины. В частности, с середины XIV и до конца XVI века, когда открыли значительное количество полноразмерных мраморных портретов, считалось, что монеты дают наиболее яркое, достоверное и доступное представление о правителях римского мира. Правда, велись долгие и довольно загадочные (для нас) дискуссии об изначальном предназначении этих предметов. Один из крупнейших научных споров эпохи Возрождения, утихший только в конце XVIII века, касался вопроса, является ли большая часть этих medaglie[159] (как их называли по-итальянски) монетами в современном понимании этого термина – или же это памятные медальоны, выбитые в честь тех, чьи головы на них изображены. Но все сходились в одном: какова бы ни была их первоначальная функция, они больше других предметов давали представление об императорах из плоти и крови.[160]
Мы уже давно утратили способность реагировать на монеты подобным образом (даже в качестве риторического приема), но когда-то Петрарка был отнюдь не одинок, упоминая про «почти дышащие» изображения. Филарете, создатель огромных бронзовых дверей собора Святого Петра, также называл головы на монетах «абсолютно живыми»; он утверждал, что именно благодаря искусству чеканки «мы узнаем… Цезаря, Октавиана, Веспасиана, Тиберия, Адриана, Траяна, Домициана, Нерона, Антонина Пия и всех остальных. Какая это благородная вещь, ведь благодаря ей мы знаем тех, кто умер тысячу, две тысячи и более лет назад».[161] Точно так же не только Петрарка обращал внимание и на их моральный аспект. В середине 1500-х годов Энеа Вико – антиквар из Пармы, написавший первое базовое руководство по изучению древних монет (он твердо верил, что это именно монеты) и умерший смертью ученого, упав с ценным антиком в руках по дороге к герцогу Феррары, – также убеждал себя в их реформирующей силе. «Я видел людей, – писал он, – настолько увлеченных радостью созерцания этих монет, что они отказывались от своих порочных привычек и посвящали себя… благородной и честной жизни».[162]
Но не менее важным для многих оказывались монеты, дававшие неопосредованное соприкосновение с миром классической древности и его людьми: их историческая достоверность превосходила классические тексты. По словам Вико, они – «история, хранящая молчание и показывающая правду, в то время как слова… говорят все, что заблагорассудится». Почти двести лет спустя английский политик, драматург и эссеист Джозеф Аддисон выразил ту же мысль более ясно. Один из персонажей его полусатирических «Диалогов о медалях» настаивал на том, что монета в качестве свидетельства «гораздо надежнее» Светония, поскольку ее авторитет исходит непосредственно от самого императора, без искажающего посредничества предвзятого биографа.[163]
Поэтому неудивительно, что на протяжении веков, с эпохи Возрождения до XIX века, монеты Римской империи оставались популярнейшим предметом собирательства во всей Европе, причем не только среди элиты. Сочетание компактности, относительной распространенности и, соответственно, относительной доступности привело к тому, что их коллекционирование могли себе позволить мужчины и женщины со скромными средствами. Несмотря на периодические позерские заявления о «редкости», считается, что в середине XV века серебряная монета с императором, вероятно, продавалась за сумму, всего лишь вдвое превышавшую стоимость металла по весу.[164]
Лучшее свидетельство о масштабах этого собирательства скрыто в «благодарностях» Хубрехта Гольциуса – писателя, художника и печатника из Брюгге, – напечатанных в конце его книги о Юлии Цезаре и главных участниках гражданской войны, опубликованной в 1563 году.[165] Монетам с их изображениями Гольциус отводит около пятидесяти страниц в начале книги, начав с пяти страниц с рисунками, копирующими почти одинаковые миниатюрные образы Цезаря с морщинистой шеей и кадыком. На последней странице книги помещена иллюстрация, где Фортуна сыплет поток монет из рога изобилия – более спокойная версия летящей фигуры на тинтореттовском портрете молодого Страды. В 18-страничном разделе «Благодарности» он благодарит 978 ученых и коллекционеров в Италии, Франции, Германии и Нидерландах, которых посещал, исследуя первого из цезарей и другие темы римской истории. Все они аккуратно перечислены в том хронологическом порядке, в котором автор обращался к ним за консультацией во время своих путешествий по Европе в 1556 и 1558–1560 годах.
Разумеется, благодарности в книгах – это хитрый риторический прием, который, как и сегодня, использовался не только для выражения истинной признательности, но и напоказ. И все же, даже если допустить некоторое преувеличение и упоминания, сделанные исключительно с расчетом, эти имена указывают на социальное, культурное и национальное разнообразие коллекционеров. Здесь и несколько представителей высших слоев европейского правящего класса (от папы до короля Франции и семейства Медичи во Флоренции), и несколько знаменитых художников, среди которых особенно выделяются Вазари и Микеланджело. Здесь есть католики, кальвинисты и евреи, чьи имена тщательно выписаны на иврите, местные жители и иностранцы: четверо «англичан», проживающих за границей, некий «Иоаннес Томас» (который подозрительно похож на «Джона Томаса», хотя может оказаться и немцем) и еще больше «испанцев». Подавляющее большинство из них – это практически неизвестные ныне местные чиновники, священники, юристы и врачи из обычных европейских городов.[166] Можно предположить, что их коллекционные амбиции подстраивались под возможности карманов. Лишь самые богатые могли приблизиться к Медичи, чье собрание монет в конце XV века насчитывало несколько тысяч экземпляров (и включало не только римские), или хотя бы к немецкой принцессе начала XVIII века, хваставшейся ценной коллекцией римских правителей вплоть до Византии VII века. «Сейчас у меня… полный ряд императоров от Юлия Цезаря до Ираклия без пропусков», – писала она, что означает около 100 портретов.[167] Но кем бы ни были эти собиратели, все они должны были испытывать удовольствие от приобретения, классифицирования, заказов и обменов, от азарта погони и спокойного удовлетворения завершенностью своего собрания – всего того, что является неотъемлемой частью коллекционирования.
Однако неверно представлять, что монеты запирались в шкафах или прятались в ящиках и кошелях исключительно для того, чтобы доставлять радость их владельцам. Монеты чаще, чем что-либо иное, запечатлевали лица императоров на культурном ландшафте эпохи Возрождения. Вы можете увидеть их на шеях таких людей, как Якопо Страда; еще более эффектный и дорогой вариант того же модного аксессуара – цепь с камеями, которую носила жертва гибели Непобедимой армады (Рис. 1.13). Их также можно обнаружить на самых разных objets d’art[168] в самых разных контекстах – от библиотек до церквей.
Оттиски монет или плакетки с изображениями Юлия Цезаря, Октавиана Августа и их преемников украшали изысканные кожаные переплеты книг. В одну драгоценную шкатулку из коллекции предметов искусства и антиквариата, собранной в XVI веке младшей ветвью династии Габсбургов в замке Амбрас близ Инсбрука, встроены позолоченные отливки двенадцати римских монет с изображениями светониевских цезарей от Юлия Цезаря до Домициана (Рис. 3.5). Однако даже этот предмет роскоши затмевается потиром (сосудом для богослужения) из Трансильвании, изготовленным примерно в то же время: он декорирован семнадцатью оригинальными монетами с императорами и их женами – от Нерона до византийского Юстиниана (восемнадцатая – вероятно, местная монета I века до н. э. – Рис. 3.6).[169]
3.5. Небольшая немецкая шкатулка XVI в. (40×23×15,8 см), украшенная спереди и сзади позолоченными репликами монет с двенадцатью цезарями. Здесь показана вторая шестерка – от Гальбы вверху справа до Домициана внизу слева. На торцах изображены персонажи из ранней римской истории и мифов.
3.6. Потир начала XVI в. из Нитры (современная Словакия) с 18 монетами (римскими, за исключением одной). Крупным планом: один из нескольких Неронов (вверху) и его преемник Гальба (внизу).
Подобные предметы несли самый разный посыл. Вполне возможно, что оттиски на переплетах предназначались для привлечения внимания не столько к содержанию книги (если, конечно, речь не идет об изображении головы Юлия Цезаря на обложке его биографии), сколько к технике ее изготовления, а также к сходству между древним методом чеканки монет и современным методом печати.[170] Монеты на шкатулке из замка Амбрас, несомненно, намекали на драгоценное содержимое, а также на чувство порядка и последовательности, которое олицетворяла череда двенадцати цезарей. И если у кого-то возникает соблазн предположить, что это просто украшение, ничего не значащие безделушки из далекого прошлого или хвастовство богатством, ему стоит задуматься, каково это – причащаться вином из сосуда, на котором верующие могли увидеть величайших гонителей в истории церкви и самых благочестивых правителей. Эти образы чаще несли в себе определенный смысл; они являлись важной частью культурной валюты эпохи Возрождения.
Не будет преувеличением сказать, что в этот период богатые образованные европейцы и, возможно, даже некоторые бедные зрители Шекспира (если судить по его случайному упоминанию) узнавали основные типы монет во многом так же, как позже они узнавали знаменитые античные скульптуры. Лишь в последние триста лет (или около того) классическая Античность стала в основном ассоциироваться с мрамором. До этого портрет Юлия Цезаря на монете и, возможно, Нерон на картине Мемлинга обладали славой, сравнимой с той, которой позже пользовались «Аполлон Бельведерский», «Умирающий галл» или «Лаокоон».[171]