Какими бы ни были планы Юлия Цезаря на будущее, они погибли вместе с ним. Стабильную (хотя порой испытывавшую проблемы с преемственностью) систему единоличного правления в Римской империи выстроил Август. За пятнадцать лет гражданской войны, спровоцированной убийством Цезаря, этот молодой человек, тогда носивший имя Октавиан, прославился жестокостью и вероломством. Однако после победы произошла удивительная политическая трансформация: он превратился в ответственного государственного деятеля, получил новое звучное имя («Август» означает не больше и не меньше, как «священный, почитаемый») и воссел на троне на сорок с лишним лет. Он реформировал армию, оставив за собой командование, вложил огромные средства в перестройку столицы и помощь рядовым римлянам. Август избавился от несогласных и заставил бо́льшую часть элиты смириться с тем, что он контролирует все политические процессы. Каждый последующий император включал в свои официальные титулы не просто «Цезарь», а «Цезарь Август»: убитый диктатор, стоявший у истоков римской системы единоличного правления, соединился с осмотрительным политиком, разработавшим этот долгосрочный план.[135]

Однако существовала проблема, которую «хитрый старый гад» (как назвал Августа один из императоров, правивших гораздо позднее) так и не смог полностью решить – система престолонаследия. Естественно, он хотел, чтобы его власть стала наследственной, однако у него с Ливией Друзиллой не было общих детей, а несколько намеченных наследников умерли в раннем возрасте. В итоге после смерти Августа в 14 году императором стал усыновленный им Тиберий, сын Ливии от ее первого мужа Тиберия Клавдия Нерона; отсюда и название первой римской династии Юлиев-Клавдиев, отражающее ее смешанное происхождение от рода Октавиана Августа (Юлии) и рода отца Тиберия (Клавдии). Хотя в данном случае с трудностями удалось справиться, принципы престолонаследия в целом оставались туманными. В римском праве не использовался строгий принцип первородства: если вам хотелось унаследовать трон, то, конечно, было бы полезно оказаться на месте старшего сына правящего императора, однако это ничего не гарантировало. За первые сто лет империи ни один родной сын не унаследовал управление страной. Только в 79 году после Веспасиана на трон взошел Тит, и вряд ли можно считать простым совпадением то, что Веспасиан – единственный из первых двенадцати цезарей, в естественной смерти которого нет причин сомневаться. Во всех остальных случаях убийства, вынужденные самоубийства или просто слухи об отравлении (хотя они могут быть и необоснованными) указывают на то, что вопрос передачи власти связан с неопределенностью, тревогой и кризисом.

Таблица 1. Династические схемы Древнего Рима часто отличаются сложностью; многочисленные усыновления и повторные браки невозможно представить на одной странице. Эта таблица – намеренно упрощенное семейное древо двенадцати цезарей; фокус сделан на главных персонажах этой книги.

«Облик» нового типа императорских портретов неотделим от этой политической системы и имеет мало общего с персональными чертами самого Августа. Это заметно по сравнению с описанием Светония: на портретах нет неровных зубов, крючковатого носа и сросшихся бровей, которые биограф называет отличительными чертами императора. Еще более показательны ледяное совершенство образа, позаимствованное у статуй классического периода Древней Греции, и тот очевидный факт, что все скульптуры, созданные за сорок пять лет правления Августа, практически идентичны от найденной в Судане бронзовой головы, добытой в набеге на римскую провинцию Египет (Рис. 2.9), до статуи, обнаруженной на месте виллы Ливии под Римом (Рис. 2.10a). Это почти перевернутый сюжет «Портрета Дориана Грея»: в романе Оскара Уайльда портрет стареет, хотя герой остается молодым; в случае с Августом все наоборот: вплоть до самой смерти в 14 году в возрасте около семидесяти лет его все еще изображали молодым человеком. Сегодня это может казаться вежливой идеализацией, и мы тщетно ищем какие-либо признаки тех личных, динамичных отношений между человеком и изображением, которые считают – возможно, излишне романтизируя – критерием великого портретного искусства. В данном случае скульпторы, вероятно, никогда не встречались со своей моделью. Но в истории римской саморекламы, где обычной валютой служили бородавки и морщины, этот юношеский классический образ оказался поразительно новаторским. Невиданный в римском искусстве стиль был призван воплотить беспрецедентно новый образ императора и его разрыв с римским прошлым. Далекий от рутинности, заурядности, казенщины, такой Август стал одним из самых оригинальных и успешных явлений в истории портрета. Предназначенный для того, чтобы «заменить» императора для подавляющего большинства жителей Римской империи, которые не могли увидеть его вживую, он «заменяет» его до сих пор.[136]

Он также задал стандарт портретов его преемников на последующие столетия. Какие бы проблески индивидуальности мы ни улавливали в похожих на поросячьи глазках Клавдия, двойном подбородке Нерона, а позже в аккуратной прическе Траяна или кустистой бороде Адриана, публичные изображения императоров ориентировались на идентичность – в политическом, а не личностном смысле. Они также служили тому, чтобы вписать изображаемого человека в генеалогию власти и узаконить его место в системе преемственности. Они давали представление о связях, а иногда и о разрывах в праве на власть. В извилистых родственных отношениях династии Юлиев-Клавдиев (причем последующие династии шли по тому же пути, так что во II веке появилась череда бородатых двойников) избранные преемники выделялись своим скульптурным сходством с правящим императором, которого должны были заменить, а также сходством с Августом, к которому восходило наследственное право на императорскую власть.

Абсолютной идентичности нет: Тиберий может выглядеть чуть более угловатым, нежели Август (Рис. 2.10c), а Калигула – чуть более мягким (Рис. 2.10d). Но общий принцип создания портретов заключался в том, чтобы император выглядел как подобает. Для первой императорской династии выглядеть «как подобает» означало выглядеть как Август. Действительно, самые серьезные научные споры и разногласия вокруг идентификации этих цезарей сосредоточены не на том, изображает ли данная конкретная скульптура члена императорского семейства (как это было в случае со спорной парой из Помпей), а на том, какого именно члена или наследника из династии Юлиев-Клавдиев она изображает. Даже точное расположение прядей не всегда позволяет дать однозначный ответ. Например, одну изящную мраморную голову в Британском музее идентифицировали как самого Августа, двух его недолго проживших наследников и Калигулу (Рис. 2.10е). Еще более загадочная скульптура из Ватикана претендовала на изображение Августа, Калигулы, Нерона и еще одного из потенциальных наследников (не говоря уже о возможности того, что это мог быть Август, позднее переделанный в Нерона, или даже Нерон, превращенный в Августа) (Рис. 2.10f).[137] Трудно удержаться от вывода, что ученые иногда чересчур энергично проводят тонкую границу между объектами, которые задумывались как одинаковые.

Стремление к сходству неизбежно сменялось стремлением к различию. После падения Нерона и гражданской войны в 68–69 годах появилась новая династия императоров, названная Флавиями по имени ее основателя, Флавия Веспасиана. Вместе с переменами в политике изменились и статуи. Веспасиан, как его сейчас принято называть, выбрал портретный стиль «со всеми недостатками» – в противоположность идеализированному совершенству облика Юлиев-Клавдиев. Новый правитель подчеркивал свой прозаичный подход к императорской власти, неаристократическое происхождение из нефешенебельной области Италии и солидный солдатский опыт. Например, если верить Светонию, он ввел налог на мочу – жизненно важное вещество для индустрии римских прачечных (отсюда название vespasiennes для старинных общественных писсуаров в Париже); и он же – пусть это и апокриф – заметил, что «деньги не пахнут». Его портреты тоже, очевидно, должны были подыгрывать представлениям о том, как выглядит утилитарный реализм (Рис. 2.12). Однако нет никаких оснований полагать, что они являлись менее политическими, нежели портреты Августа. Пытаясь эксплуатировать старые римские традиции, он визуально демонстрировал дистанцию между собой и излишествами своего предшественника Нерона, а также тем показным классицизмом, который свойственен Августу и его наследникам. Именно в таком виде образ Веспасиана сохранялся, воссоздавался и приукрашивался в художественном воображении на протяжении двух тысяч лет.[138]

Вопрос, что такое «сходство», всегда был одной из центральных проблем в истории и теории искусства – от Платона до Ай Вэйвэя. Постоянно ведутся споры, что именно изображено (или должно быть изображено) на портрете: черты лица, характер, место в мире, «сущность» или что-то иное.[139] Однако художники, историки и антиквары до XX века не разделяли наше нынешнее понимание, что императорские портреты, начиная с Августа, в основном ориентировались на политическую, а не персональную идентификацию. Они осознавали, насколько странно юными и идеализированными выглядят некоторые из этих портретов (эту особенность иногда объясняли «тщеславием и высокомерием» изображаемых императоров).[140] Но обычно считалось, что за всеми этими античными головами скрываются физические облики реальных правителей и личностей.

Они казались настолько правдоподобными, что с конца XVI века изображения императоров регулярно использовали в качестве достоверных научных образчиков того, как выглядели люди прошлого. Такое отношение выходило далеко за рамки деформаций черепа Цезаря, обнаруженных на голове из Тускула. В этой истории есть несколько неожиданных поворотов.