По белой дороге скрипел шиповкой автомобиль. За рулем мужчина неопределенного возраста. Ему могло быть как сорок, так и шестьдесят. Он торопился приехать до темноты, которая в декабре здесь наступает рано. Застрять, а он не был уверен в надежности арендованного китайского внедорожника, – значит умереть. Зимой в Верколу немного охотников путешествовать.

Он поглядывал в зеркало заднего вида в надежде увидеть свет чужих фар, знать, что он не один, что он правильно едет. Но он был один.

Мужчина проделал долгий путь. И, несмотря на моложавость и крепкий вид, он устал. И мечтал поскорее сделать дело, за которым ему пришлось преодолеть несколько тысяч километров. А именно встретиться с отцом Иоанном, про которого доходили слухи до самого Кадиса, где он счастливо поживал последние двадцать лет, отчего его кожа, бледная от природы, приобрела розовато-золотистый оттенок. Испанское солнце хотя и истончало ее, складывая в разные узоры, все же давало взамен блеск, который свойствен только молодым, каким давно не являлся мужчина.

Когда он наконец остановился в монастырском подворье, абсолютно безлюдном, в голове мелькнула мысль вернуться, снова переехать замерзшую Пинегу, переночевать в Верколе и утром отправиться в обратный путь. Но только он вдохнул морозный воздух, глянул на подсвеченный Артемиевский храм, в котором вовсю шла всенощная, как робость, обычно не свойственная ему, а тут вдруг захватившая, отступила. Он там, где должен быть.

Перекрестившись скорее по долгу, нежели по желанию сердца, он вошел в теплый храм. Читали девятый час.

– Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми.

Мужчина поклонился.

– Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему.

Мужчина поклонился второй раз. По спине уже текли струйки пота. Он купил самый внушительный пуховик для поездки, в таких альпинисты поднимаются на горы.

– Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков, аминь.

В третий раз не стал кланяться, хотел рассмотреть священника. Маленький, кругленький, с окладистой бородой, но слабым голосом. Не мог такой быть отцом Иоанном.

Он спросил после службы у рядом стоявшего монаха.

– Приболел настоятель, служит у себя.

– А мне бы его повидать, – как можно мягче попросил мужчина.

– Сегодня никак, завтра приходите.

– Куда же мне идти?

Монах посмотрел на него с жалостью, остановил проходившего мимо старичка с оттопыренными карманами, что-то шепнул ему на ухо, тот быстро глянул на гостя, шепнул что-то в ответ, а потом сказал:

– Ну что ж, идемте.

И повел старик его через двор к дальнему двухэтажному строению. Объяснил, что зимой трудников не так много и кельи свободные есть, что трапезничать можно с братией, но мужчина отказался, уверил, что не голоден, старик пожал плечами, звякнул карманами.

В келье, которая была, по сути, обычной комнатой, стоял диван, стол у окна, шкаф с перекошенной дверцей, стул и умывальник. Старик, отец Никодим, выдал чистое постельное, листочек с расписанием дня и Евангелие, показал, где душевая с туалетом, и удалился, гремя на ходу своими набитыми карманами.

Мужчина сел на диван, тот под ним скрипнул, и расплакался. И устыдился своих слез. Потому что вызваны они были не усталостью или скорбью по болезни настоятеля, а тем, как сильно он хотел оказаться в Кадисе, в своей солнечной квартирке, из окон которой сквозь старинные жалюзи виднелась площадь Сан-Антонио, поужинать свежей треской, которая нет-нет да и заплывает в сети местных рыбаков, потом взять книгу из тех, что читают в книжном клубе, куда он ходит уже шесть лет, в любимом кафе заказать бутылочку хереса и наслаждаться неспешным вечером, изредка отрывая взгляд от страниц, чтобы посмотреть на людей вокруг.

Об отце Иоанне он узнал в один из таких теплых и красивых вечеров. За соседним столиком в La Clandestina, куда ему пришлось сесть, потому что в любимом Calle de la Palma не было свободных, он услышал разговор двух подруг. По их загару и выбору игристого вина можно было предположить, что это последний день их двухнедельного отпуска, и что одной из них предстоит вернуться в Санкт-Петербург, а второй в Архангельск, и что обе они еще не наговорились друг с другом.

– Вы были утром в соборе? – спросила одна.

– Чудесная месса, – ответила вторая. – Хотя я ни слова не поняла.

– Не вините себя, большую часть службы даже в нашей церкви я не понимаю. Но тут все зависит от священника. Я встречала одного из какого-то движения, выступающего против церковнославянского языка. Какие были службы! Пролетали как одно мгновение. А потом его перевели в другую епархию. Уж не знаю, чем он не угодил. И я перестала ходить. Изредка захаживаю свечку поставить.

– Я тоже, к сожалению, не часто бываю. Хотя сейчас завершилась реставрация Успенского собора в Веркольском монастыре. Ох, чего только не пережил этот монастырь. И ремонт начали, я еще девчонкой была. Ездили с родителями каждый год. Дивное место.

– За окончание стройки. – Они стукнулись бокалами. – Сколько я со своим ремонтом натерпелась, не приведи господь.

– Их стройка тянулась чуть не тридцать лет!

– Да уж точно не приведи господь.

– Пока нового настоятеля не назначили.

– Я тоже, пока прораба не сменила, не закончила бы свои шестьдесят квадратов.

– Не знаю, зависит ли в таких делах что-то от настоятеля.

– Конечно зависит. Хороший управленец может любое предприятие поднять. В бизнесе для этого существуют кризисные менеджеры. Вот и ваш настоятель, наверно, из таких.

– Наверно. Правда, ему пожертвовали прилично. И тайно. – Она понизила голос. – Стыдно признаться, я его ни разу не видела. Хотя слышала столько всего.

– И что же вы слышали?

– Ой, вы не подумайте, это не сплетни. Наоборот даже.

– Ну что же? Что?

– Он воскресил девочку.

– Да вы что!

– Лет пятнадцать назад все архангельские СМИ писали, что монах из Веркольского монастыря исцелил больного ребенка.

– Ну, таких случаев в истории полно.

– Да. Только наша девочка уже умерла и минут двадцать как была мертвая, а он почитал над ней, и она ожила.

– Не может быть.

– И я думаю, что не может. Но людям нужно было чудо. Особенно тогда. Вспомните, какое время тогда было.

– Вы правы.

– И потянулись паломники к тому монастырю, сирые и убогие. Но чудес больше не было. Кто-то, может, силой мысли и исцелялся, плацебо никто не отменял.

– Вот вы рассказываете, а у меня мурашки, и на душе теплее. Чем это не чудо?

– Говорили, монах тот от паломников в скиту в тундре прятался несколько лет.

– А может, отмаливал нас всех.

– Дай Бог ему здоровья. – Звон бокалов.

И они сменили тему. Говорили о работе, о бывших и нынешних мужьях, о детях, о рецептах засолки огурцов. И ни словом больше не обмолвились о Божьем чуде. Будто и вовсе не было у них этого разговора.

Но только он больше не мог спокойно читать свою книгу, кажется, то был Васкес, попивая херес и изредка созерцая прохожих. Нет. Все его существо будто стало наэлектризованным. И мысли яркими всполохами возникали в голове. Он должен узнать об этом монахе. Заложив салфеткой страницу, он расплатился за недопитый херес, задел стул одной из дам за соседним столиком, и даже не извинился, нахал, и поспешил домой, к компьютеру. Пользоваться интернетом на смартфоне где и когда вздумается он отучил себя давно.

Почти шесть месяцев ушло на то, чтобы оформить проездные документы, спланировать маршрут, уладить все дела, которых хоть было и немного, были они важны для него, перенести или отменить встречи, найти себе замену в университете на тот небольшой срок, что он планировал провести в Архангельске. И вот в декабре, хотя меньше всего ему бы хотелось быть на Русском Севере зимой, он оказался в келье на прохудившемся скрипучем диване под тонким пледом. Батареи чуть теплые, пришлось укрыться курткой.

Тонкий звон колокольчика то приближался, то отдалялся. Он не сразу понял, что это будильщик возвещает подъем. В монастыре просыпаются в пять. За окном темно, только редкие окна соседних строений освещают ночниками. И он включил настольную лампу, вгляделся подслеповато в листок с расписанием – через полчаса полунощница. Может, повезет, и еще до литургии он успеет встретиться с настоятелем.

Полунощницу и утреню служили в Казанском храме. Едва он вошел, как тепло от свечей и мужских тел погрузили его в полудрему, в которой он пребывал до конца службы, крестясь и кланяясь вместе со всеми. После отыскал отца Никодима, чьи карманы стали еще тяжелее.

– Отец Иоанн сегодня у себя, – махал он руками. – Каждую зиму хворает. Вы идите в трапезную, там для вас завтрак приготовили. А потом послушание получите.

– Послушание?

– Отец Иоанн так велел.

В трапезной было теплее, чем в любом другом помещении монастырского подворья. Он даже снял пуховик и не вздрогнул. Его и еще троих трудников кормили овсяной кашей на молоке, хлебом и сладким чаем. Ели в тишине, некому было читать жития для трудников. Он съел все. Отказ от ужина дал о себе знать на утрене.

После завтрака ему вместе с остальными трудниками поручено было работать в коровнике. Никакой грязной работы ему, в отличие от других, делать не надо было, только процедить и разлить молоко по емкостям. И, хотя запах в теплом сарае стоял такой, что глаза слезились, все-таки ему радостно было от работы. Тело соскучилось по труду. По нагрузке, к которой за последние десять лет активных тренировок он привык так, что ни дня не мог без того, чтобы не пробежать или проехать на велосипеде пару десятков километров.

Божественная литургия, обед с братией, но без отца Иоанна, снова послушания в коровнике, вечерня, ужин, за которым читалось житие иеросхимонаха Михаила. В нем говорилось о безмолвии. О внешнем молчании, подобном замкнутому сосуду с ядом, который стоит тряхнуть, как он отравит всех вокруг, и внутреннем безмолвии, которое бывает от чистоты сердца.

После трапезы снова он спросил старика с карманами, когда сможет добиться аудиенции настоятеля.

– Не сегодня и не завтра, голубчик.

– А когда?

– На все воля Божья, – отмахнулся монах. – Молись.

По одному и тому же расписанию прошли три дня, в которые старый отец Никодим только и говорил, что не сегодня, что сегодня отец Иоанн слаб и никого не принимает. В часы досуга, которых оказалось достаточно, он гулял по лесу, вдыхал воздух, которого не вдыхал двадцать с лишним лет. Пусть не жил он в тундре, но родился и вырос среди вековых деревьев средней полосы России. Как же он скучал по ним.

В одну из таких прогулок он набрел на часовню. В ней когда-то находились мощи святого отрока Артемия, пока они не были навеки утеряны. В раме из живых роз на город смотрел мальчик с крестом в руке, а с неба – Спаситель. Желтые лепестки оттеняли золотое небо на картинке так, что глаза щипало. То ли от блеска, то ли от благоговения, но он зажмурил глаза и хорошенько потер их пальцами, размазывая слезы по испещренному тонкими морщинками лицу. У него есть еще три дня, прежде чем придется сесть в машину и отправиться в обратный путь.

И на следующий день ничего не изменилось, кроме того, что старый монах рекомендовал ему вечером исповедоваться, а утром причаститься. Он сделал, как велел отец Никодим. На исповеди ничего не мог сказать, и священник лишь накрыл его голову епитрахилью, и слезы скатились на аналой с крестом и Святым Евангелием. И не мог он уснуть в ту ночь перед причастием, которого не принимал двадцать лет. Скрипел диваном, вставал и всматривался в окна монашеских келий, где-то в одной из них отец Иоанн в своей постели.

После всех утренних богослужений и причастия, которое не вызвало в нем никаких особенных чувств, уже перед трапезной его поймал отец Никодим и велел спешить за ним. Настоятель готов его принять. Ноги сделались мягкими, воздуха не хватало успевать за звенящим карманами монахом. Шли узкими коридорами, в которых виднелись следы недавнего ремонта. Еще не везде убрали липкую ленту, не со всех окон сняли газеты, светильники завешены полиэтиленом.

– Летом в кельях трудников начнем ремонт, – сказал на ходу отец Никодим.

В конце коридора он остановился:

– Недолго, отец Иоанн слаб.

– Что с ним?

– Пневмония каждую зиму, храни его Господь. – Он перекрестился и постучал в дверь.

В комнате, такой же по размеру, как и гостевая келья, была кровать, книжный шкаф из хорошего дерева, письменный стол, повернутый не к окну, в центр комнаты, два кресла, комод, ковер на полу. Он остановился перед ковром, не решаясь ступать, по всему видно было, что его чистили не так давно. В углу божница с единственной иконой Спасителя и зажженной лампадкой. В кресле у окна, укрывшись пледом, сидел отец Иоанн. На вид ему не больше пятидесяти, но волосы заметно поредели, и жидкая борода была стянута тесьмой. Не дано этому человеку носить окладистую бороду.

– Ну здравствуй, отец А.

– Сережа, – только и смог он произнести.

Слезы покатились по загорелым щекам, мешая разглядеть родное лицо. Немного оплывшее вниз под тяжестью прожитых лет, но все еще со светлыми и ясными глазами, в которых видна была любовь.

– Хорошо выглядишь, отец А. – Сергей указал на стул у стола.

Отец А. сел, куда было велено. Ему хотелось передвинуть стул поближе, чтобы разглядывать Сергея, но тот, будто зная его мысли, увеличил дистанцию. Едва оттуда можно рассмотреть голубую радужку с маленькими карими веснушками, поры на прямом носу, родинку под губой, хоть и закрытую редкой бородой, все же при ближайшем рассмотрении заметную. Нет, он не мог разглядывать, мог только внимать тому, о чем поведет беседу отец Иоанн. Больше не Сережа.

– Средиземноморская диета?

– Морепродуктов в моем меню действительно много, – ответил отец А. – Но еще спорт. Вы слышали про триатлон, ваше высокопреподобие?

– Мое поколение на нем помешалось, но не надо чинов.

Сергей, теперь уже отец Иоанн, игумен Артемиево-Веркольского монастыря, в черном шерстяном подряснике с деревянными четками в правой руке, устало махнул. А потом закашлялся.

– Курение мне аукнулось, – сказал он, когда приступ кашля перестал. – Расскажи про свою жизнь.

– Живу на юге Испании, преподаю историю.

– Ходишь в храм? Там ведь очень симпатичный кафедральный собор.

– Только с целью культурного обогащения.

Отец Иоанн перебирал четки выученным за многие годы движением.

– О чем вы молитесь, отец Иоанн?

– О спасении.

– О моем? – Отец А. засмеялся. – Я счастлив здесь, на земле, и не особо беспокоюсь о том, что будет после.

– Разве?

– Я узнал, что такое счастье, только когда перестал верить во спасение. Я увидел новые краски, я ощутил новые вкусы, я сделал четыре айронмена в шестьдесят пять! Я встретил любовь.

Отец Иоанн молчал, борясь с приступом кашля и перебирая четки.

– Четыре километра в Средиземном море? – спросил он, хрипя.

– Неполные четыре.

– И за сколько?

– Два с половиной часа. Неплохо для моей возрастной группы.

Игумен снова замолчал, перебирая четки и закрыв глаза.

– Когда обратно?

– Послезавтра.

– Как быстро.

Отец Иоанн сидел с закрытыми глазами. Грудь его еле двигалась, он боялся глубоко вздохнуть, чтобы снова не закашляться. Отец А. обвел взглядом комнату. Такую простую, но со вкусом обставленную. Все-таки не чуждо настоятелю желание комфорта и красоты. Будто прочитав мысли гостя, игумен сказал:

– Я для этого построил теплицу.

– Что?

– Чтобы выращивать цветы. Хотел дать послушание там, но передумал и отправил в коровник.

– Розы в часовне оттуда?

– Они там остаются свежими три дня.

На письменном столе в маленькой фарфоровой вазе стояла одна белая розочка.

– Здесь приходится менять каждый день, – вздохнул игумен.

– Прежде чем приехать, я разговаривал с Викой.

– У нее все хорошо, – быстро сказал отец Иоанн. – Дети, муж.

– Она в разводе.

– Жаль это слышать.

– Ее сын два года назад приезжал сюда, но вы, отец, его не приняли.

– Тем летом у нас не было мест. Какой-то наплыв паломников.

– Да наслышан про ваши чудеса.

– Да уж. – Отец Иоанн засмеялся. – Земля слухами полнится.

– Так это все слухи?

– Вам не хуже моего известно, как создаются такие рассказы.

– Но девочка была.

– Была.

– Больная.

– Да.

– И вы ее исцелили.

– Меня отправили соборовать ребенка, и я это сделал. Все остальное додумали блогеры.

– Как же было на самом деле?

– Ей назначили новое лекарство, которое просто подействовало не сразу. Об этом потом сняли немало разоблачений, кстати.

– Я все их посмотрел.

– Пустая трата времени, отец А. – Игумен снова закрыл глаза. – У нас его не так много, чтобы тратить на пустые разговоры.

А ведь и правда солнце уже перевалило за середину дня, его лучи едва касались стен обители.

– Сегодня отец Никодим будет служить всенощную, – сказал отец Иоанн. – Рекомендую сходить.

– Хорошо, отец.

– Я устал, но расскажи еще что-нибудь.

– Я перечитал все ваши письма из Богданова. Честное слово, вам бы, отец, писать романы. Какие герои, какие страсти. Просто идеальный злодей этот ваш Котовский. Получить доступ к сейфам и счетам, гений преступного мира. Как ему удалось?

– Он дружил с нужным персоналом.

– С Галиной, женой одноногого?

– В том числе.

– Она у вас получилась тем самым ружьем, которое должно выстрелить. И оно вроде стреляет, но неубедительно, уж много других еще ружей. Причем буквально. Что стало с Антоном? Он пытался застрелиться?

– Не думаю, что он всерьез собирался.

– Это мой любимый момент. – Отец А. засмеялся. – Отстрелить себе ногу и стать точной копией брата. Злая ирония. Еще вы очень жестоко обошлись с Машенькой. Право, вам бы поработать над женскими персонажами, отец. Никуда не годится! А Полина?

– А что Полина?

– За что вы так с ней? Все время намекаете на одно, а оказывается совсем другое. Вы ей совсем не оставили шансов. Бедная девочка с распаленной этим злым гением фантазией бросается в объятия других… Кстати, поведение Котовского тут не кажется правдоподобным. Неужели он и правда такой?

– Я и сам его не понял.

– Теперь Дубров. Сколько раз вы хотели вывести его на чистую воду… и как будто в последний момент передумали. Вам стало его жаль? Вы ведь накопали что-то на него? Вы и этот его помощник Котовский.

– Я накопал только то, что до меня накопал предыдущий настоятель с паранойей.

– Его паранойя оказалась на руку.

– Нет. В документах никаких доказательств причастности Дуброва. А дневниковые записи отца Никиты едва ли являются весомыми аргументами.

– Тогда смерть Машеньки совершенно жестока и неоправданна.

– Ее имя навсегда в наших поминальных списках.

– А как сложилась жизнь у Матвея?

– Я не знаю.

– Такие персонажи всегда вызывают недоумение. Зачем вводить, когда неизвестно, чем закончится их линия.

Отец Иоанн закашлялся. И приступ длился долго.

– Отец А. совсем отказался от веры? – спросил осипшим голосом игумен.

– У меня ее отобрали.

– Господь не отбирает свои же дары.

– Может, у меня и не было никогда этого дара. Может, я только делал карьеру там, где считал для себя возможным. Я циник. И здесь я не ради Него, а ради тебя, Сережа. Отец Иоанн.

– Ко всенощной звонят. Ступай, отец А.

– Кстати, а почему отец А.?

– Это еще с семинарии. – Игумен улыбнулся. – На лекции о безмолвной молитве вы подносили ладонь к уху и тоненько так говорили: «А?» А если серьезно, чтобы вас не узнали.

Отец Иоанн закрыл глаза и чуть повернул голову в сторону. Жест, означающий, что аудиенция окончена. Отец А. уже в дверях обернулся:

– Благословите, отче.

– Пообещай отстоять всенощную и помолиться за меня. – Игумен не повернулся и не открыл глаз.

– Обещаю, Сережа.

Он вышел.

В Казанском храме отец Никодим служил «историческую всенощную», как он ее называл. Эту аскетическую практику он выполнял по большим праздникам и по настоянию игумена. Иногда она совпадала с всенощной перед воскресной службой, иногда среди недели отец Иоанн вдруг давал послушание, не объясняя, что это за дни такие особенные. В этот раз он сказал только:

– Мы настолько погрязли в земной суете, что для обретения подлинной свободы надо как следует помолиться.

И, хотя сам игумен остался в своей келье, он не сомкнет глаз, как и вся братия в эту ночь.

Несколько раз отец А. проваливался в сон и видел себя молодым священником, к которому пришла красивая женщина с таким же красивым мальчиком. Она пришла за утешением и руководством. И мальчик с самыми ясными глазами слушал и учился. И казалось молодому священнику, что есть в нем Божий дар, искра, что разгорится в пламень и согреет много людей. И приходил к молодому священнику другой молодой священник, и говорили они как братья, как любимые сыновья одного отца. И просыпался отец А., стоя среди черной братии, и пел вместе со всеми «Благослови, душе моя, Господа», и шептал так же, вторя всем, «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя».

С рассветом отец А. обессилел так, что упал на колени перед образом Пресвятой Богородицы и думал, что отдыхает, а сам совершал земные поклоны. И совершил он сто земных поклонов, прежде чем кто-то тронул его за плечо. Отец Иоанн, Сережа, стоял перед ним в белом шелковом подряснике, и лицо его было гладко выбрито и молодо. Храм пустовал. Отец А. понял, что уснул в поклоне, но все-таки сказал:

– Ты ведь меня обманул, Сережа. Я говорил с той девочкой, уже молодой женщиной. Она и правда умерла, а ты сотворил чудо.

– Разве я мог сотворить чудо?

– Мог, еще как мог!

– Нам не дано совершать чудес.

– А кто же тогда ее исцелил?

– И правда – кто?

Отец А. проснулся на полу. Отец Никодим тряс его за плечо:

– Идем, брат.

– Все хотел спросить. Что у вас в карманах звенит?

– Ключи.

– Зачем вам столько ключей?

– Чтобы помнить о грехах.

– А почему ключи?

Отец Никодим пожал плечами:

– Никто не выбрасывает старые ключи.

И они вышли из храма. Морозный воздух тут же стер всю сонливость. Отец А. потянулся, разминая затекшую спину. Пробежаться бы по лесу в это чудесное утро, искупаться бы в Пинеге, вдохнуть этот розово-золотой рассветный блеск. Но ударил колокол. Ударил он двенадцать раз.