Радость жены, друзей и знакомых в связи с моим освобождением еще больше возросла, когда они увидели, что я перенес заключение без сколько-нибудь значительных физических увечий: лишь несколько зубов осталось в камерах пыток. Радость не могла омрачить и необходимость ежедневно являться в полицейский участок. Тревога овладела нами лишь тогда, когда настало время устраиваться на работу. На какой бы завод я ни приходил, всюду получал отказ: мое имя было занесено в черные списки, разосланные на все предприятия. Не оставалось ничего другого, как ходить отмечаться на биржу.　

Каждую неделю мы с женой получали тринадцать марок семьдесят пять пфеннигов пособия по безработице. В месяц это составляло около шестидесяти марок. Из них десять марок восемьдесят пфеннигов уходило на квартплату (двадцать марок квартирного пособия мне, как безработному, выплачивало государство) да еще нужно было платить за свет и отопление. На питание нам оставались едва десять марок в неделю. Это было нищенское существование.　

Конечно, я постарался как можно скорее установить связь с партией. Благодаря доверию, оказанному мне товарищами, это удалось сделать гораздо быстрее, чем я думал. После нескольких встреч меня ввели в курс нелегальных дел нашей партии и дали возможность принять участие в работе. Еще в легальный период я был членом подокружного руководства нашей партии и членом окружного руководства Революционной профсоюзной оппозиции (РГО)[4]; на этом основании мне было дано ответственное задание…　

В эти дни стало известно, что нашего товарища Вальтера Альбрехта, руководителя РГО в Лейпциге, уже не было в живых. Через несколько месяцев после моего ареста его также увезли на Вехтерштрассе. Там его так избили, что он скончался. Несмотря на пытки, от него не добились показаний. Жене Вальтера передали запломбированный гроб и сообщили, что ее муж был «найден повесившимся в камере». Похороны проходили под контролем полиции.　

…Мое первое задание по нелегальной работе заключалось в том, чтобы от имени партийного руководства установить и поддерживать связи с массовыми организациями. Мне присвоили нелегальную кличку Массовик, или, сокращенно, М.　

Поскольку массовые пролетарские организации вели борьбу в подполье и в их рядах из-за волны арестов, проведенных гестапо, также образовались бреши, приходилось устраивать встречи с величайшей осторожностью и в самых неожиданных местах. Чтобы избежать слежки, мы ездили самыми запутанными кружными путями, десятки раз меняли виды транспорта и никогда не назначали явку дважды в одном и том же месте. Лишь благодаря строгому соблюдению правил конспирации наша нелегальная работа протекала успешно — «Красный спорт»[5], «Красная помощь»[6], «Союз свободомыслящих»[7], «Союз коммунистической молодежи» и другие антифашистские организации работали с нами в тесном контакте.　

Вскоре антифашистская деятельность приняла довольно широкий размах.　

С крыш крупных магазинов на головы прохожим падали листовки; по ночам на домах появлялись антифашистские лозунги; на заводских трубах «неизвестные» укрепляли красные флаги; рабочие находили у станков листовки и брошюры. В кинопроспекты, раздаваемые перед «Капитолием» и другими кинотеатрами, вкладывались листовки антифашистского содержания.　

Одной из групп Сопротивления однажды удалось подсоединиться к городскому радиокабелю, ведущему из Лейпцигского радиодома на радиостанцию в Видерау, и подключить свой микрофон. Жители Лейпцига слушали музыку, транслировавшуюся по радио, внезапно в эфир ворвался звучный голос:　

— Рабочие! Соотечественники! Нацисты мучают и убивают лучших сынов нашего народа. Они умертвили в полицейской тюрьме Вальтера Альбрехта из Лейпцига. Они подвергают пыткам Отто Германа и Артура Гофмана. Эти рабочие, так же как Эрнст Тельман и другие честные люди, находятся под угрозой смерти. Объединяйтесь и устанавливайте единство действий! Свободу всем заключенным! Долой коричневую чуму! Да здравствует…　

Голос оборвался, и снова зазвучала музыка.　

В зимние месяцы 1933/34 г. часто можно было слышать антифашистские радиопередачи на коротких волнах. Ни один из передатчиков нацисты не обнаружили.　

Так как я обладал необходимыми специальными знаниями и опытом, мне также поручили собрать коротковолновый передатчик. В помощь мне были выделены Густав Рейнгарт, Курт Ветцель и товарищ Май. Изготовление различных деталей и монтаж аппарата заняли не много времени, поскольку для нас это было сравнительно знакомым делом; затем мы приступили к первой пробной передаче.　

Товарищ из Галле, имя которого осталось для меня неизвестным, предоставил нам небольшой грузовик, замаскированный под машину для перевозки белья. В нем мы разместили радиоаппаратуру. В Шкойдицком лесу поблизости от Домхольц-Шенке была установлена передаточная антенна. Место это хорошо охранялось товарищами. В течение десяти минут я передавал воззвание об организации движения Сопротивления. Сознание, что мои слова слушали в эти минуты сотни людей и что многие наверняка передали их другим, наполняло меня гордостью и ответственностью за порученное дело. Говорила другая Германия, та, которой принадлежало будущее.　

Нашу вторую нелегальную радиопередачу мы провели восемь дней спустя в Гардте, около Цвенкау. Она также прошла благополучно и имела больший успех. В последующие дни удалось установить, что ее слушало значительно больше людей, а также — и этого в конечном счете нельзя было избежать — гестапо. Нам сообщили, что передача вызвала среди гестаповцев переполох и что принимаются меры для раскрытия нашей нелегальной группы.　

Следующее мероприятие, также привлекшее к себе большое внимание, мы провели на тогдашней Франкфуртерштрассе. Однажды на фасаде Гимнастического зала появился написанный метровыми буквами лозунг: «Освободите Эрнста Тельмана!» Напротив была расположена Общедоступная городская больничная касса (теперь в этом здании находится Немецкий институт физической культуры). Тысячи входивших и выходивших из нее людей могли видеть этот лозунг. На улице непрерывно завязывались по этому поводу разговоры, и полиции приходилось разгонять группы спорящих. Вызванная нацистами пожарная команда безуспешно пыталась смыть лозунг; долгое время надпись можно было прочесть, пока ее не замазали черной краской.　

А однажды ночью на асфальтовой мостовой были начертаны слова: «Рот фронт жив! Рот фронт жив!»　

Приводя в ярость нацистские власти, наша партия находила все новые и новые возможности для проведения антифашистской пропаганды.　

В этой тяжелой борьбе радиопередачи из Москвы служили для нас неиссякаемым источником мужества. Как это было замечательно, когда вечером можно было слушать слова, доходившие до нас из первой в мире страны социализма: «Вы не одиноки в вашей тяжелой борьбе, немецкие товарищи! За вами стоит весь антифашистский мир! Да здравствует единый антифашистский фронт! Освободите из тюрьмы Эрнста Тельмана и всех заключенных антифашистов!» Мы думали о том, что эти призывы звучали на весь мир, и вспоминали наших товарищей, страдавших в тюрьмах за правое дело.　

В самый разгар нашей работы руководству партии неожиданно был нанесен тяжелый удар. Некоторые товарищи, возвращавшиеся с нелегального заседания, состоявшегося в Чехословакии, подверглись аресту при переходе границы. Явилось ли это результатом неосторожности? Или причина была иная? — спрашивали мы себя. Этого так и не удалось узнать. Во всяком случае, через несколько дней гестапо арестовало почти все наше руководство. После нескольких дней, в течение которых мне удавалось скрываться, был арестован и я.　

Жуткие сцены разыгрывались в тех случаях, когда гестаповские палачи обнаруживали среди арестованных знакомые лица. Они как бешеные набрасывались на свои жертвы. Однако товарищи держались стойко. Даже когда гестапо прибегло к очным ставкам, палачи не смогли добиться нужных им сведений. Правда, тот или иной товарищ, чтобы не быть забитым до смерти, давал некоторые несущественные показания о своей нелегальной работе, однако ни один из еще оставшихся на свободе работников не был выдан. Гестапо не удалось уничтожить наш нелегальный аппарат. Было образовано новое руководство, и работа продолжалась, правда масштабы ее сократились.　

Мне повезло: через три месяца снова открылись двери свободы. Гестаповским следователям Вильке и Брауну, несмотря на все их усилия, не удалось доказать моего участия в нелегальной работе. Были ли они действительно убеждены в моей «невиновности» или выпустили меня лишь как приманку, чтобы схватить других товарищей? В интересах нашей партии я должен был в течение длительного времени воздерживаться от нелегальной работы.　

Заканчивался 1934 год, когда при помощи друзей мне удалось устроиться слесарем на завод Питтлера в Лейпциге-Варен. Не проработал я там и недели, как ко мне подошел товарищ, чтобы прощупать, не соглашусь ли я принять участие в работе заводской ячейки КПГ. Мне было приятно такое доверие, однако из соображений безопасности пришлось отказаться.　

Так прошли месяцы, в течение которых мое поведение было вполне «лояльным». Однако в конце концов, считая, что за мной наверняка больше не следят, я принялся осторожно восстанавливать связи, оборвавшиеся со времени моего последнего ареста.　

Наша организация за это время численно уменьшилась: все возраставший террор нацистов вырвал из наших рядов много товарищей. Некоторые из них из-за неслыханно суровых приговоров, выносимых нацистской юстицией, не нашли в себе достаточного мужества чтобы продолжать участвовать в движении Сопротивления. Вместе с тем немало антифашистов, большей частью выходцев из мелкобуржуазных кругов, попались на удочку нацистской пропаганды, всячески рекламировавшей снижение в стране безработицы. Резко сократились и наши возможности издания нелегальных материалов.　

Задача состояла отныне в том, чтобы организовать распространение нелегальной литературы, поступавшей во все большем количестве из Чехословакии, и по мере возможности заполнить образовавшиеся в наших рядах бреши. Нужно было организовать кампанию солидарности и сбор денег для семей заключенных, а также помочь перейти через границу товарищам, жизнь которых находилась под угрозой.　

Вскоре после возобновления нелегальной работы я получил через работника ЦК задание восстановить нарушенные и установить новые контакты с надежными товарищами. В связи с этим было созвано совещание нашей группы. Оно состоялось у Пауля Нетте. Присутствовало шесть человек, в том числе Ганна Глязер и Густав Рейнгарт. Пауль Нетте был выделен для связи с ЦК. Он работал под кличкой Сигарета и должен был осуществлять связь между ЦК и мной, как ответственным за подокруг Лейпциг. Я получил задание установить связь с массовыми организациями трудящихся.　

Для выполнения этой задачи пригодился обширный круг знакомств, завязанных мной в период легальной работы. Я нашел людей, преданных делу рабочего класса и полных революционного духа. Кровавый террор нацистов не остановил этих патриотов. Они работали вместе с нами.　

Неустрашимость и высокая пролетарская сознательность Герберта Манке, Курта Ширмера, Рихарда Кунча, Эриха Хазе, Эммы Байер и многих других товарищей навсегда останутся в моей памяти.　

Установление и поддержание связей с массовыми организациями проходило, конечно, при строжайшем соблюдении правил конспирации. Я знал людей, которым по поручению партии должен был передавать информацию, только по кличкам. Это были товарищи Нос («Красный спорт»), Очки («Союз молодежи»), Отличный (Революционная профсоюзная оппозиция) и Кузнечик («Союз свободомыслящих»). С каждым из них я встречался почти еженедельно. Время и место встречи всегда сообщались третьим лицом.　

Однажды я встретился с Отличным у дома лесничества в Маркклееберге. Встреча была назначена на 14 часов 50 минут. Отличный должен был держать в левой руке свежевырезанный прут и хлестать им себя по ноге. Ему было известно, что я буду нести в правой руке кепку и надену ее, как только узнаю его. Я прошел как бы случайно совсем близко от него и прошептал его кличку. Он тихо ответил: «Массовик». Мы пошли как будто на прогулку в Конневицкий лес, расположенный к югу от Лейпцига, и обсудили все, что было нужно.　

При встречах нам запрещалось иметь с собой какие-либо записи; все должно было храниться в памяти. Товарищи, приходившие на явки, как правило, не должны были иметь при себе вообще никаких бумаг, кроме удостоверений личности. Только в особых случаях мог передаваться нелегальный печатный материал, отчеты или письма. Каждый из нас знал, что в случае провала информационный документ или письмо нужно было уничтожить или, в случае необходимости, проглотить.　

Если мой контакт с Сигаретой — товарищем для связи с ЦК — почему-либо прерывался, я должен был обратиться в постоянный явочный пункт. При этом нужно было удостовериться, что в первом окне здания справа в углу стоит горшок с цветами; если его не было, то это означало «опасность», и я не должен был входить. Тогда приходилось использовать последнюю явку. Она находилась в подвале модного кафе «Панорама», где было множество холодильных установок. Среди персонала, наблюдавшего за их работой, было четыре абсолютно надежных товарища, из которых один постоянно находился на месте. Он отводил меня в мастерскую к Густаву Рейнгарту, который мог восстановить связь.　

В такой напряженной работе по организации движения Сопротивления прошла первая половина 1935 года.