Вскоре грузовики остановились перед воротами Кольдицкого замка, построенного в XVII веке и расположенного на возвышенности. Раздалась команда:　

— Выходи из машин! Построиться по пяти! Рассчитаться!　

На этот раз обошлось без побоев. После того как начальник колонны удостоверился, что никто не сбежал, отворились большие тяжелые ворота.

Кольдицкие штурмовики уже ждали нас. Шестьдесят отборных громил, вооруженных стальными прутьями, кожаными плетями и резиновыми дубинками, были выстроены шпалерами. Нас должны были поодиночке прогнать сквозь строй. Это была настоящая охота: каждый из нас старался пробежать сквозь строй как можно быстрее, но никто из коричневых громил не хотел, чтобы от него ускользнул хоть один. Истерзанные, избитые до крови, мы должны были, пройдя это испытание шпицрутенами, снова построиться по пяти.　

Затем нас зарегистрировали, разбили на группы по тридцать — сорок человек и распределили по камерам замка, представлявшим собой совершенно запущенные дыры: пятна плесени величиной в квадратный метр на каменном полу, мокрые стены с обвалившейся штукатуркой, грязные, покрытые паутиной окна. Запах хлева и куриный помет, которым были загажены длинные проходы, заставляли думать, что здесь долгое время было помещение для скота и птицы. Мы получили метлы, ведра, тряпки и под надзором штурмовиков начали приводить новое жилье в сколько-нибудь сносное состояние. Из сарая во дворе замка товарищи притащили солому и разложили ее на полу. Каждому из нас выдали по два одеяла. Одно из них должно было служить простынею, другое — одеялом.　

На следующий день мы выбрали старосту, который отвечал за лагерный распорядок и поддерживал связь с охранниками-штурмовиками. Как только кто-нибудь из них входил в камеру, староста обязан был подавать команду: «Смирно!» В камере, куда я попал, стал старостой товарищ Густав Рейнгард. Наш Густав был известным в Лейпциге функционером КПГ. Еще в 1921 году, во время боев за заводы Лейна, он, как красный матрос, был членом совета солдатских депутатов. Естественно, что такой староста пользовался полным доверием всех заключенных. Позднее на нелегальной работе мне пришлось тесно сотрудничать с Густавом, и лишь тогда я по-настоящему узнал его. Когда мы вторично попали в руки гестапо, нас обвинили и осудили по одному делу.　

Режим в лагере был без сомнения более сносным, чем в полицейской тюрьме. Нам выдали карточки на табак, и заключенные могли по мере надобности выходить из камеры в коридор и курить. Было разрешено писать родственникам и получать от них деньги и продовольственные посылки. Что касается последнего, то, если кто-либо считал хоть сколько-нибудь возможным просить об этом своих близких, он использовал эту возможность. Ведь лагерное питание состояло из трех четвертей литра горячего, но постного супа, выдаваемого дважды, и фунта хлеба. Из отобранных у нас при аресте денег мы время от времени получали до десяти марок и могли на них заказывать из города сигареты.　

На второй день после прибытия в замок Кольдиц из Лейпцига приехали гестаповцы и возобновили допросы. Для избиения заключенных теперь использовались кольдицкие штурмовики.　

После допросов многие товарищи не возвращались в камеры. Убиты ли они или их отправляли куда-либо? Эта неизвестность терзала нас и заставляла каждого испуганно вздрагивать, когда штурмовики выкликали его имя. О том, что случилось с этими товарищами, я узнал однажды ночью. Вместе с двумя другими заключенными, Густавом Рейнгартом и Бруно Зэге, меня отвели в глубокий сырой подвал. Мы думали, что пробил наш последний час. И вот на скользких каменных плитах мы увидели труп одного из товарищей. Он был так изувечен, что его невозможно было узнать. Нам приказали положить труп в продолговатый ящик, отнести наверх и погрузить в уже готовый к отправлению грузовик. После этого один из штурмовиков завел нас в дежурную комнату и предупредил: «Если вы об этом разболтаете, вас ждет та же дорога». За это время мы хорошо узнали этих бандитов и не сомневались, что угроза будет приведена в исполнение; поэтому мы ни с кем не говорили об этом случае. В кольдицких застенках было замучено около 40 мужественных антифашистов.　

Оставшихся в живых заключенных подвергали всевозможным испытаниям, подтачивавшим их силы. Используя опыт прусской казармы, нацисты донимали нас придирками и всячески старались сделать нашу жизнь невыносимой. Они хотели растоптать нашу честь, растлить нас духовно. Однако в своем опьянении властью они не учли силы нашего духа.　

Одной из форм издевательств было ежевечернее пение во дворе замка. После переклички мы должны были до тех пор горланить нацистские песни, пока это не надоедало коменданту лагеря. Если становилось темно, то дирижер (им в течение долгого времени был товарищ Хариш, один из наиболее известных учителей-коммунистов Лейпцига) должен был «отбивать» такт с помощью зажженного электрического фонарика.　

Однажды во время переклички начальник лагеря Мюлих встал перед строем и пролаял:　

— Слушай меня, красная сволочь! Мы хотим научить ваших бюрократов, как надо работать! Всем депутатам выйти вперед, марш, марш!　

Но на этот раз не произошло обычной торопливой давки и толкотни, которая возникала в наших рядах всякий раз, когда выкликали имена заключенных и они должны были выйти вперед. Похоже было на то, что страх перед новыми, еще неизвестными пытками сковал ноги тех, кого выкликали.　

Тогда Мюлих снова проревел:　

— Ну, быстрее! Вы здесь не на отдыхе!　

Однако его рев не произвел желаемого эффекта. С побагровевшим лицом он заорал:　

— Мы вас научим национал-социалистским темпам, будьте уверены! Смирно!　

Шеренги заключенных замерли. Я стоял в первом ряду.　

По глазам Мюлиха было видно, что он искал жертву. Внезапно остановившись передо мной, он зашипел:　

— Мы собьем с тебя спесь, молодчик! Имя?　

Когда я отбарабанил ответ, он закричал:　

— Ага, молодчик из коммуны, так, так! Рильке, взять на заметку!　

Затем он снова скомандовал:　

— Всем депутатам и функционерам выйти вперед, марш, марш!　

Около тридцати заключенных быстро вышли из рядов и построились в пяти шагах перед фронтом.　

Мюлих свирепо посмотрел на нас и крикнул:　

— Это все? Ну смотрите, если по документам я найду еще кого-нибудь! Я его заставлю поплясать!　

Унтершарфюреру[3] Рильке он сказал:　

— Эта группа является командой особого назначения. Она подчинена вам. Научите этих параличных тюленей настоящему стилю работы и дисциплине, понятно?　

Рильке был одним из наиболее изощренных садистов. Под его командованием мы должны были ежедневно заниматься строевой подготовкой и проделывать самые бессмысленные упражнения. При этом не обходилось без побоев, причем часто до крови. Затем Рильке передавал нас штурмовикам, которые вели нас на кухню, где нужно было чистить картофель и выполнять самую различную черную работу. При этом штурмовики беспрерывно над нами издевались. Например, мы были обязаны по любому поводу вытягиваться перед нацистами, подносить им огонь для сигарет, кричать «Смирно!», как только они входили или выходили, и открывать им дверь. Разговаривать в их присутствии запрещалось. Если эти «избранные существа», какими себя считали штурмовики, находили, что мы им чем-либо не угодили, то нас били или заставляли стоять по нескольку часов лицом к стене. Однажды один из охранников прижал зажженную сигарету к моей руке только за то, что брызги воды из моего чана попали ему на сапоги. Затем я должен был начищать эти сапоги до тех пор, пока они не заблестели как зеркало. При этом он орал:　

— Смотрите-ка, как здорово это получается у депутата рейхстага! Надо будет сегодня вечером рассказать об этом моей куколке. Она удивится, каких людей я имею в своем подчинении!　

В заключение он дал мне пинка и крикнул:　

— Сегодня ты останешься без курева, паршивая свинья, понятно?　

Было солнечное майское воскресенье, когда нам впервые разрешили свидание с друзьями и родственниками. Каждый из нас с самого утра находился в ожидании встречи как в лихорадке. Я ждал Лизу. Последний раз мы виделись несколько недель назад. И несмотря на телесные и душевные муки, которым нас подвергали в этом аду, во мне не затихала боль, испытанная мною тогда, при расставании…　

Наконец выкрикнули мое имя. Я не бежал, а, скорее, летел. Многие товарищи уже стояли во дворе. Мы должны были построиться по десять человек, и штурмовики отвели нас в передний двор замка. Там в один длинный ряд были поставлены столы. Мы должны были подойти к ним с интервалом метр друг от друга. Вскоре большие ворота замка были распахнуты, и наши близкие толпой бросились во двор. Команда штурмовиков оттеснила их по другую сторону столов. Некоторое время ушло на взаимные поиски, сопровождаемые бестолковой беготней и тревожными выкриками имен. Но вот послышались первые радостные возгласы нашедших друг друга родных. Штурмовики не смогли сдержать женщин. Они опрокинули столы, которые должны были служить барьером, и бросились на шею своим сыновьям, братьям, мужьям.　

Дежурный унтершарфюрер несколько раз угрожал прервать свидание, прежде чем был восстановлен требуемый порядок.　

Лиза пришла. Она принесла продукты, пиджак и белье. Штурмовик, стоявший у стола, проверял каждый предмет, который мне передавала жена. Когда она положила на стол пиджак, я увидел — леденящий ужас охватил меня — под лацканом пиджака серебряный значок: серп и молот. Лиза также заметила его и побледнела. Прежде чем штурмовик обернулся, Лиза схватила пиджак и обняла меня. Затем она положила на стол белье и, в то время как охранник проверял мои рубашки и кальсоны, незаметно сняла значок. Теперь гитлеровец мог сколько угодно осматривать пиджак. Однако он обшарил лишь карманы, после чего положил пиджак на стол и сказал:　

— Можешь взять.

После пережитого волнения мое сердце бешено колотилось. Если бы тюремщик обнаружил значок, то нам обоим бы не сдобровать. Лиза, видимо, думала о том же. Она печально посмотрела на меня и сказала:　

— Не сердись. Я буду еще лучше присматривать за нашим садом, особенно за чудесными цветами, которые ты так любишь. Когда ты вернешься, они, конечно, будут цвести.　

Штурмовик тупо глазел на нас. Он не мог уловить истинного смысла того, что сказала Лиза.　

Час пролетел слишком быстро. Чем ближе становился момент расставания, тем сильнее сжималось сердце, к горлу подступал комок. Когда наконец прозвучал голос надсмотрщика, возвещавший конец свидания, мы еще раз молча обнялись… Как долго еще придется ждать следующей встречи…　

Мое пребывание в лагере длилось с апреля до ноября 1933 года.　

Был чудесный, мягкий осенний день, когда меня и некоторых других товарищей освободили. Старый Кольдицкий замок был освещен лучами заходящего солнца. Даже в самые черные дни феодализма он вряд ли видел такие ужасы, как теперь, когда его подвалы были превращены эсэсовцами в камеры пыток. С двойственным ощущением — радости от вновь обретенной свободы и сомнения, не является ли все это очередной каверзой, — мы сели в грузовик, который привез из Лейпцига новую партию заключенных и на обратном пути захватил нас.　

В Лейпцигском полицей-президиуме нас освободили не сразу. Мы расписались под документом, в котором утверждалось, что заключенных хорошо кормили, вежливо с ними обращались, что заключение служило интересам нашей безопасности и что в будущем мы будем вести себя лояльно в отношении нового правительства. Далее в документе значилось, что власти резервируют за собой право потребовать возмещения стоимости заключения. Как мне позднее рассказала жена, во время моего ареста ее вызвали в гестапо и предложили представить справку о нашем имущественном положении. При этом ей предъявили счет на несколько сот марок и потребовали оплатить деньги, израсходованные на мое содержание в заключении. Конечно, жена была не в состоянии это сделать. После того как мы подписали этот документ, нас освободили.　

Да, мы снова были свободны — свободны для новой борьбы против преступного фашистского режима. Ибо все мучения и издевательства, которым нас подвергали, не смогли сломить нашей воли, они нас только закалили. И более чем когда-либо мы считали своим непременным долгом защищать честь германского революционного рабочего движения.