Почти подошедшая к завершению ночь меня вымотала: я устала как морально, так и физически. Переодевшись в платье для сна, я думала лишь немного полежать под одеялом – не думала, что засну, – но в итоге, из-за сил организма, брошенных на восстановление моей пострадавшей шеи, на которой уже не осталось и следа от травмы, я не заметила, как начала погружаться в дремлющее состояние… Сначала я услышала волны… Это берег… Я по колено стою в океане, но мои ноги не мокрые – так я понимаю, что всё это мне снится. Небо грозовое, однако до шторма ещё далеко, бирюзовые волны океана уже начинают волноваться. Резко повернув голову на синее движение слева, я наконец замечаю, что рядом со мной – всего в пяти шагах – стоит Проктор. Своей тяжёлой рукой он указывает в сторону суши. Развернувшись, чтобы посмотреть в её направлении, я наконец понимаю: я стою за куполом вместе с ним, но… Он указывает на Багтасара… Никто ничего не говорит. Никто не приказывает мне вернуться. Я сама выхожу из воды, прохожу сквозь купол с осознанием того, что обратного пути не будет, подхожу к Багтасару и обнимаю его так крепко, что кажется, будто у меня в груди жмёт настолько, что дышать совсем тяжело… Он давит меня… Мы уже не на берегу: в моей комнате… Голые… Лежим в постели – я задыхаюсь оттого, что он вдавливает меня в постель своим тяжёлым весом… Я кричу… Не от испуга и не от тяжести – от экстаза… Оргазм накрывает моё тело во сне – я осознаю, что это физическое состояние перетекло из сна в реальность, что я, продолжая оставаться в сновидении, испытываю экстаз… Волна медленно спадает… Райхенвальд целует меня в живот… Я резко распахиваю глаза: это сон! Это всего лишь сон – в комнате никого нет, я в постели одна, но… Нижнее бельё явно придётся поменять…

За окном настолько серое осеннее утро, что точное время невозможно определить. Настольные часы помогают: 07:15. Я не спешу подрываться с постели. Потираю свою шею сзади – там, где накануне Райхенвальд сжимал её своей огромной ручищей… Необходимо прекратить думать о силе его рук. О настойчивости его языка… О его способности говорить сладкие речи. Необходимо разрядиться. Мастурбировать – не вариант, так как образ Райхенвальда не выходит из головы, да и оргазма во сне мне вполне хватило. Так что заставляю себя принять горячий душ.

***

До полудня я провела время в компании Борея и Кайи в покоях первого. Мы долго и тягостно обсуждали тот факт, что теперь также являемся не просто Металлами, но Вампиресками. Наблюдая за слабостью Кайи, я всё пытаюсь понять, вызвана ли она использованием её дара или, быть может, слова Проктора о том, что её дар могут намеренно подавлять, имели почву? Скорее всего, последний вариант. Нет, Багтасар не позволил бы “открытой двери” расхаживать рядом со мной – он не оставил бы мне Кайю, если бы не был уверен в том, что она не сможет применить свой дар…

Борей сказал, что на рассвете пытался найти место обитания Розалии, однако так и не смог нащупать даже нити верного пути. Он был в зале суда – думал взять след оттуда, – однако дальше знакомых пределов ему продвинуться не удалось. Он рассказал, что обезглавленное тело Марен уже висит на стене там, где прежде висели щиты, и ещё о том, что слышал разговор между Джодоком и Зефом: первый вывез Флорентину за купол; второй выбросил голову Марен в лаву. Выслушав это, Кайя рассказала ещё об одном жутком происшествии: оказывается, младшая из сестёр-близняшек Джумарейо, та, которую зовут Кейара, стала случайной свидетельницей казни Марен – девочка сбежала ночью из своих покоев и, так как зал суда был относительно недалеко, затаилась где-то между стен и одним глазом увидела… Не всё – конец суда, увенчавшийся казнью Марен. Прибежав в свои покои в мокром от мочи платье, девочка в истерике рассказала старшей сестре и младшему брату о том, что произошло с их любимой Марен, после чего впала в такой шок, что до сих пор лежит в постели с сильным жаром и немотой – с ней пытаются разговаривать, но она молчит, трясётся всем телом и только смотрит на всех округлившимися глазами. Эти дети и прежде не любили своего дядю Зефа, но после рассказа Кейары о том, как он поступил с Марен, они стали и бояться, и презирать его… Когда-нибудь они вырастут – недолго осталось – и, быть может, также станут Металлами – все шансы на руках… Если до тех пор я не выберусь из этой ловушки, что ж, в таком случае хочу стать свидетельницей того, как эти трое воспрянут духом и обратят подлеца Железо в коррозийную пыль.

Жаль этих детей… Теперь особенно Кейару. Дети не должны такое переживать… Бедняжка… Однако же, в современном мире едва ли найдутся дети, не переживающие подобный опыт или опыт похлеще: наше время – не лучшее время для детства, уж я-то знаю. Мне, не без помощи Кайи, по большей части, удалось уберечь Борея от детских потрясений, но сколько длилось его детство? Восемь лет вместо восемнадцати – более чем вдвое меньший срок, а значит, вдвое меньший риск для ранних травм…

После полудня Кайя решила погрузиться в сон – она глаз не сомкнула за всё это время потрясений, – а Борей ушёл в себя, но так как был слишком учтив, вместо того, чтобы сказать о том, что вымотан и, свойственно своей натуре, хочет побыть наедине со своими мыслями, начал притворяться, что занимается чтением. Мой сын совершенно не умеет врать, изворачиваться и даже притворяться – его душе это претит, а потому всякая попытка выглядит нелепо: он даже забыл бегать взглядом по страницам и перелистывать их, как, видимо, и о том, что ещё три дня назад сказал в моём присутствии о том, что давно прочитал эту книгу и она ему не понравилась. Так что, оставив Кайю спящей на кровати Борея, а Борея “читающим” у окна, после многочасовых тяжёлых разговоров я решила выгулять себя в залитых серостью, угрюмых своими грозными каменными статуями садах…

***

Йорун с Тофой сидели на лавке между ивами вблизи Дворца – на той самой, возле которой ещё несколько недель назад Флорентина, Рагнхильд и Марен вышли на меня и Тофу с психологической атакой. Сегодня не только Галлий, но и Рубидий, и даже я в сером с ног до головы, что и забавно, и ещё более сгущает и без того грифельные краски дня. Они заметили моё присутствие в тот же момент, в который я заметила их. Пожалуй, это один из немногих случаев, когда я первой подошла к Вампирескам – прежде я лишь пару раз первой приближалась к Шакролину, да в библиотеку захаживала, зная о вероятности встречи с Реей.

Лавка длинная, женщины сидят на двух противоположных краях – смысл усаживаться впритык, если слух развит? – так что я с лёгкостью устраиваюсь между ними – даже широкий подол платья не зацепил никого из них…

Мы немного помолчали, что лишь больше подчеркнуло не только наше обоюдное угрюмо-подавленное состояние, но и в принципе состояние всего Дворца. Впрочем, моё состояние, конечно, подавленнее, чем у всех здесь вместе взятых, что, должно быть, в эту минуту выдали мои сильно опущенные плечи – забыла отконтролировать осанку, – так что эмпатично развитые Тофа с Йорун в итоге активировались первыми, явно спеша меня утешить… Тофа начала гладить моё плечо, Йорун взяла меня за руку… Ненавижу, когда меня утешают: я сильнее этого… Всего. Всегда. Но в этот момент не почувствовала ни неприязни, ни даже лёгкого раздражения. Скорее, привкус отчаяния…

– Диандра, мне так жаль… – Тофа сидит с мокрыми глазами, я это знаю, хотя ни на кого не смотрю – сверлю непроницаемым взглядом каменную стену Дворца.

– Вам тоже изрядно досталось, – не моргая, безэмоциональным тоном констатирую я.

Моя едва ли не свершившаяся гибель и обращение в Вампиреску; смерть Персефоны; лишение Флорентины металлической сути и её изгнание человеком в заражённые земли; уход Реи; жестокая казнь Марен… Ещё и Аурелии с Тиберием не стало… И Проктор зарезан… Старик Гектор спрыгнул в лаву… Да и Скорч ещё разорван… И половина всех этих событий случилась за последние сорок восемь часов. Я ничего не упустила? Естественно, я упустила многое…

– Жалко, что именно сейчас Рее удалось уйти, – в голосе Тофы звучит откровенная печаль, – С ней сейчас было бы полегче… Она так хорошо ругается вслух.

– За Рею можно только порадоваться, – продолжая пялится в стену, я непроизвольно закусываю нижнюю губу. – Как я понимаю, она единственная, кого Багтасар отпустил.

– Мне кажется, я знаю, почему он отпустил её именно сейчас, – отзывается Тофа.

– Вот как? – стена всё ещё остаётся для меня интереснее лиц моих собеседниц. – И почему же?

– У Реи очень опасный дар. Багтасару она, конечно, не враг и не опасность, но… – она запинается.

– Но?

– Очевидно, что все королевские решения последние месяцы кружатся вокруг тебя, Диандра. Думаю, Багтасар не захотел держать Рею рядом с тобой. Он, конечно, очень рисковый, но, очевидно, твоей безопасностью рисковать не хочет… – у меня едва не закатываются глаза от воспоминаний о “рисковости” Райхенвальда, о которой он мне рассказывал совсем с другим подтекстом всего несколько часов назад стоя передо мной в моих покоях. Я отмечаю, что Йорун молчит. Возможно, она бы даже предпочла, чтобы Тофа не была вслух такой проницательной, поэтому я продолжаю слушать слова Рубидия внимательно: – У Реи мощный дар, но дар Багтасара воистину королевский. Я, конечно, не знаю, пробовал ли он впитывать дар Реи, или же не рискнул… В любом случае, Багтасар бесконечно могущественен. Что же касается Реи: обладая таким опасным для Металлов даром, она не имеет самого простого навыка, доступного всем Металлам – не может обращать людей в Металлов пронзанием человеческого сердца рукой. Ясно, что и у Металлов такой трюк срабатывает не всегда, но Рея… Она совсем не может. Зато она может отбирать металлическую суть у Металла и передавать её человеку – только таким образом ей доступен дар обращения смертных существ в бессмертных. И вот я думаю… Теперь у неё в запасе ещё и металлическая суть Флорентины, значит, она может два раза кого-то обратить, так, быть может, она сможет обрести для себя счастье за пределами купола? Быть может, найдёт себе кого-то, а то ведь здесь она была такой одинокой…

– Рея не из тех, кого тяготит одиночество, – замечает Йорун, наконец подав свой трескучий голос. – Она в одиночестве расцветает, как дикая роза. И всё же, каждому нужна пара…

– Погодите. Тофа, почему ты сказала, будто Рея сейчас может обратить в Металлов двух человек? Она ведь забрала металлическую суть у одной только Флорентины.

– Не только у Флорентины, – Рубидий поджимает свои выкрашенные в чёрный цвет губы. – Как, по-твоему, мы, да и она сама, узнали о её даре? До вашего прихода Вампиресок было ещё больше… С двадцатых годов наше количество только и делает, что уменьшается – хотя я и Отталия были обращены именно в двадцатых…

– Пусть в эти месяцы мы и потеряли многих, но у нас случилось и прибавление, – Йорун, уже выпустившая мою не ответившую на её сжатие ладонь, начинает подобно Тофе, уже касающейся только моего платья, гладить моё плечо. – Теперь вы одни из нас, а значит, мы семья…

– Ну уж, Йорун… Какая же мы семья? – хмыкаю в ответ я.

– Неблагополучная, – улыбается в ответ Йорун, и этот внезапный юмор заставляет ухмыльнуться и меня, и Тофу, однако уже в следующую секунду это расслабление играет против нас… Мы все становимся ещё печальнее, плечи совсем уж опускаются…

Йорун, в попытке хоть как-то поддержать меня, спешит заговорить:

– Мой дар, связанный с Древом, очень медленно – десятилетиями напролёт! – но всё же развивается… Хочешь, ну если тебе будет очень скучно, приходи посмотреть.

– Может быть, – я едва уловимо пожимаю плечами. На самом деле я не хочу. Знаю, что она отчего-то практикует свой дар исключительно в подземельях, а меня, после всего случившегося, сейчас меньше всего могут привлечь именно подземелья… Холод, сырость, воспоминания о страхе перед жестоким пленением – бррр!.. Нет, меня не манят такие виды.

Я почти погрузилась на дно апатии… Должно быть, поэтому произнесла совсем бесцветным, крайне поникшим тоном:

– Не может ведь такого быть, чтобы для меня совсем не существовало выхода из сложившейся ситуации?

Йорун откликается почти шёпотом, пригнувшись ко мне поближе и коснувшись одной рукой моей спины:

– Диандра, скажи… Он ведь уже предлагал тебе стать его Королевой?

Я отвечаю глухо:

– Предлагал.

Тофа издаёт шокированный вздох… Йорун продолжает нашёптывать:

– А что, если тебе принять его предложение? Станешь Королевой и сможешь приказать отпустить Борея с Кайей. Ведь сказано же в Уставе о власти королевского приказа.

Соблазн Йорун меня совсем не соблазняет. Я понимаю, что она желает мне добра. Но, кажется, желает она его, находясь не на той стороне…

У меня сводит горло – не першит, а именно сводит. Я сразу же думаю не о воде, а о крови… Неужели это она? Жажда…

– Скажите, Вампирески употребляют только человеческую кровь?

Пока Йорун переваривает своё поражение, отзывается Тофа:

– Ты ведь знаешь, что ещё и животную…

– Что насчёт металлической?

– Она, в большинстве своём, для нас равноценна отраве: и по вкусовым качествам, и по итогам употребления.

– В большинстве своём?

На сей раз отвечает Йорун:

– Некоторые…

Я сразу же перебиваю:

– Некоторые?

Она называет имена неохотно, но всё же называет:

– Я и Багтасар – мы умеем читать по крови.

– Как?

– Выпив кровь Металла, можем что-то узнать о нём.

Я нервно сглатываю… Багтасар… Употребил мою кровь этой ночью… Что он считал по ней?.. Я не могу знать, что он лишь наслаждался мной и не читал по крови, так что сразу же напрягаюсь.

Тофа сказала, что металлическая кровь ими воспринимается на вкус, как яд, то есть, горчит… Но моя кровь явно не вызвала горечи у Багтасара – он упивался ею, как… Как я упивалась вкусом его крови на своём языке… Она не была горчащей… Она была пряной… Почти как шоколад или фруктовый сок… В моменте пьянила сильнее, чем терпкое вино…

Вспомнив ощущения, пережитые этой ночью, я сжимаю кулаки и спешу покинуть своих то ли подруг, то ли кто они мне там…

***

Я шагаю по коридору Дворца яростным шагом: я зла на Багтасара за то… За всё! Почему он не попробовал всё провернуть иначе?! Почему не сыграл партию в “свободу” – не отпустил меня и не пошёл за мной, чтобы… Чтобы где-то там в итоге мы не… Нет, мы не переспим! Ни-за-что!

Я натыкаюсь на него. Сначала я даже не понимаю этого – он вышел из-за угла… Ждал ли, следил или неприятная для меня, но наиприятнейшая для него случайность? Я спешу обойти его раздражённым шагом, но он хватает меня за локоть и разворачивает к себе лицом… Я вырываю локоть, и сразу же агрессивно толкаю в грудь обеими руками – он лишь делает полшага назад.

– Я всё знаю! – из моего рта вырывается неподдельное рычание.

– Что знаешь? – он напряжён и определённо заинтригован.

– Сколько бы я ни погружалась в сон – каждый раз мне снится секс с тобой! Двадцать попыток выспаться – двадцать сновидений с твоим участием! Я знаю, что эти сны насылаешь ты!

– Погоди… – он расплывается в ухмылке. – Ты говоришь, что во снах трахаешься со мной?

– Даже не пытайся строить из себя невинность! Я ни за что не поверю в твою непричастность к этому! Ты наверняка выкачал из Тиберия его дар и теперь дирижируешь им в моём спящем сознании! Ещё раз попробуешь залезть в мои сны, и я…

– И что ты?

Я пышу жаром, но не нахожу что ответить… Что я?.. Что я могу сделать?.. Да я ведь даже лишить себя жизни здесь не могу! Зато я могу вот что! Резко, со всего размаха, я врезаю ему по-королевски звонкую пощёчину – так, чтобы у него лицо весь день гудело! – и, развернувшись, с высоко поднятой головой ухожу прочь…

Я увидела лишь его растерянность, и этого мне хватило, чтобы уйти довольной, с ощущением одержанной победы, но… Я не знала, каким взглядом он меня провожал: он улыбался до ушей! Улыбался потому, что на самом деле за все эти безумные месяцы он по-разному применял ко мне разнообразные дары, но при этом ни разу – ни единого раза! – не насылал на меня играющие на его руку сны. Бурные сексуализированные сюжеты с его участием, настойчиво приходящие ко мне во снах с момента моего попадания под его ауру, порождает исключительно мой возбуждённый мозг – другого автора у них нет… Я не знаю об этом, думаю на него, а он… Он узнал о том, что трахается со мной в моём подсознании всякий раз, когда я погружаюсь в состояние сна. Более довольным я его, кажется, могла бы сделать, только выдав ему официальное приглашение в свою постель. Так что пока я разъярённым шагом меряю коридоры Дворца, ощущая на голове фантомный венец из псевдопобеды, которую воспринимаю за чистую истину без поражающей приставки “псевдо”, Райхенвальд, прикладывая грубую ладонь к бородатой щеке, упивается своим бесспорным торжеством.