Стоит младшей Цамарали переступить порог моих покоев, как я поспешно закрываю за ней дверь. Я не знаю, чего от неё ожидать – от пространства вариантов даже страшновато…

Она не проходит вглубь покоев, поэтому я обхожу её и, остановившись напротив – какой же пугающе подавленной она выглядит! – с колотящимся сердцем уже думаю начать говорить первой, но она внезапно опережает меня:

– Я знаю, что ты приходила ко мне. Однако у меня не было сил принять тебя… Не только тебя, конечно… Всех.

Её глаза на мокром месте, кожа совсем бледная, цвет глаз словно потускнел от выплаканных слёз, она вся словно сжалась и истончилась всего за несколько дней! От одного взгляда на неё моё сердце разрывается от боли… Я говорю на выдохе, совсем не скрывая глубину своего сокрушения её горем:

– Прости меня, Персефона! Я так виновата перед тобой…

Она не даёт мне договорить:

– Проктор поступил так, как велело ему его сердце, – по её щекам вдруг начинают катиться крупные слёзы, – я уважаю его за это… Уважаю его выбор, – от её слёз у меня начинает нещадно щемить в груди. – И сама бы я так сейчас поступила – провела бы тебя вместе с Бореем и Кайей на другую сторону купола – если бы у меня только ещё осталась такая возможность…

Не отдавая отчёта своим действиям, я резко обнимаю её – никого ещё в этом месте я не обнимала, – и её руки отвечают взаимным объятием. Теперь мы плачем вместе.

– Так ты… – я хлюпаю носом. – Ты не ненавидишь меня?

– Ах, Диандра… – мы одновременно отстраняемся друг от друга для восстановления зрительного контакта. – В моём сердце не предусмотрено сил на ненависть, тем более на ненависть к тебе. Прости, – она мило вытирает левым запястьем слёзы со своих огромных серо-зёленых глаз. – Прости, что наша семья стала для тебя ловушкой.

– Тебе не за что извиняться. Извиняться нужно мне.

– Нет, наоборот… – она совсем раскисла.

– Давай присядем?

В ответ она согласно кивает головой, и мы усаживаемся в кресла напротив камина. Я сразу же разливаю морс из графина – больше напитков у меня нет, слуги обычно приносят чай раз в два дня, и я быстро весь выпиваю…

Теперь мы обе держим в своих руках бокалы с морсом, но обе настолько взъерошены и расстроены подавленными состояниями друг друга, что в итоге впадаем в оцепенение… Впрочем, молчание длится всего пару минут – Персефона пытается первой найти нить диалога:

– Я свои ногти и волосы подрезаю ножницами, после чего отдаю их служанке на переплавление…

В этот момент я замечаю, что она смотрит на мою руку – один мой ноготь, на большом пальце, и вправду заметно погрызен.

– Благодарю за совет, – однако слугам я не доверяю…

– Тофа, вроде как, закапывала свои волосы в землю, пока её не отругал Шакролин за непреднамеренную порчу рубидием его угодий… Бедняжка Шакролин.

Она так горестно вздохнула, упомянув имя Шакролина, что у меня сразу же сердце в пятки рухнуло:

– Что с Шакролином?

– Ты не знаешь? – её влажные глаза сверкнули от каминного освещения. – Тиберий мёртв.

– Как мёртв?! – мой шок заставил меня пошатнуться.

– Ванадиевый клинок в сердце. Зеф из кожи вон лезет, чтобы распустить слух, будто Тиберия пырнул Джодок, но это не Джодок… Почерк не его.

Почерк… Нож в сердце… Проктор…

По моей коже разливается холод: Багтасар слышал, как Тиберий в городе пытался предупредить меня… Тогда я не была уверена, услышал ли Райхенвальд, но теперь… В этом нет сомнений. Получается, и Тиберий лишился жизни из-за меня?!.. Я нервно сглатываю…

– Прости… – я словно пытаюсь вымолить прощение сразу за всех. – Если бы никто не решился помогать мне…

– Нет, Диандра, всё-таки ты не виновата: каждый делает свой выбор самостоятельно… – её взгляд сверлит узоры на моём платье, словно гипнотизирует их, словно не может подняться выше, к моим глазам… – Я раздавлена… Нет, больше: я разбита на миллионы осколков. Это не депрессия, это… Абсолютная потеря смысла жизни… Но я не мстительная и не ищу, не хочу… – она запнулась, не пожелав произносить слова о том, что не ищет отмщения, потому что, наверное, считает это слабохарактерным… Зато это честно… – Мы были такими разными: я сама нежность и женственность, а Проктор – сплошь неотёсанная грубость. И всё же… Со мной он был аккуратен: словно держал в своих огромных ручищах тонкий хрусталь. Да, он был жёстким, но я его знала, как никто другой: у него было доброе сердце. Совсем не такое чёрное, как у Багтасара, – даже эти слова она произносит без оттенка ненависти, скорее как констатацию факта, и следующие её слова подтверждают моё понимание: – Багтасар раньше тоже был добрым, но забыл, каково это, когда потерял свою семью.

– Но он не потерял…

– Сольвейг и Розалия отягощают его: в их безумии он видит лишь свою вину и сплошную потерю. Принцессы творят вещи, о которых он предпочёл бы не знать… Нет у него семьи: он один, а все остальные – лишь гири на его шее. Это ужасно, но я понимаю его… Не испытываю к Багтасару ни грамма светлой эмоции, но понимаю, каково ему в его боли, ведь из-за неё он такой, какой есть: может сеять только тьму, потому как иных семян в своём распоряжении не имеет. Ты кажешься светом, который может изменить цвет его посевов, но я боюсь: вдруг силы твоего света не хватит? Тогда… Ты погибнешь в его темноте. Как все мы гибнем – один за другим… Но если у тебя получится? Если не он тебя перекрасит, а ты его?

– Можешь не думать об этом, ведь я не буду с Багтасаром.

Мы снова ударяемся в молчание. На сей раз тишина между нами продлилась дольше…

И снова первой заговаривает Персефона:

– Я слаба в своих дарах. За всю жизнь так толком в них и не разобралась, потому что особенно и не старалась… Я всегда боялась их.

– Почему?

– Одно из ответвлений моего дара – гипноз. Лёгкий, но способный навредить… В самом начале своей металлической жизни я совершала ужасные поступки, прибегая к этому дару. Теперь я ненавижу себя за то, что в первые годы обращения в Вампиреску была несдержанна – от меня сильно пострадали слуги: загипнотизированные, они сами резали себе вены, чтобы утолить мою жажду крови…

Существо, силы сердца которого не хватает на ненависть к другим, находит в своём сердце силу для испытывания ненависти к себе… Ужасно печально… Но и её рассказ о её прошлом также ужасен… Я не нахожу, что ответить, поэтому она, не дождавшись моих слов, продолжает:

– Второе ответвление моего дара пророческое. Кажется, я знаю, как закончится моя жизнь… – в ответ на это я лишь нервно сглатываю, вспоминая рассказ Тофы о том, будто бы Таллий предвидит, что её жизнь оборвётся лишением головы… – Я не знаю, когда это случится, но, честно, я уже не против…

– Персефона…

Она меня будто не услышала:

– Даже думаю: зачем ждать? Гафний не стал смаковать свою боль…

– Персефона, не говори так! Ты одна из немногих в этом месте, кто действительно достоин долгой жизни…

– Ах, Диандра… Ведь обычно “достойные долгой жизни” меньше всех и живут… – я снова не нахожу, что ответить, потому как в этот момент перед моими глазами вспыхивает картина смерти Маршала. Тем временем Персефона продолжает: – Я видела, с каким интересом ты рассматривала один витраж на третьем этаже Дворца. Искусная работа Шакролина… На том витраже изображена прекрасная женская голова, отделённая от туловища… Эта девушка действительно существовала. Была одной из нас: Металлом Вампиреской. Её звали Вирсавией… Она как раз была достойна долгой жизни. Но однажды Тиберий проник в её сны и внушил ей то, что привело её к гибели… Ты удивлена? Никто из нас не кристально чистый: каждый кого-нибудь да погубил, – от этой фразы у меня вдруг разбегаются непроизвольные мурашки по коже… Сначала я едва не подумала, что она всё же обвинила меня в причастности к гибели Проктора, но сразу поняла, что всё вовсе не так: – Тиберий погубил Вирсавию, хотя любил её; я погубила немало слуг только из-за животного голода; ты наверняка имеешь за своей спиной тоже не белоснежный шлейф, о котором могут знать разве что Кайя с Бореем… – она даже не подумала назвать имени Проктора, настолько светлы её мысли относительно меня! – Я рада, что мы поговорили… – она наконец встречается со мной взглядом.

– Я тоже этому рада, – мои слова и чувства искренни.

– К сожалению, мне пора уходить: я пообещала свою компанию Флорентине. В последнее время мы не ладим: сестра хотя и заботится обо мне по-своему, всё же она лишена великого дара эмпатии, а потому, как бы ни старалась – не способна понять моей боли.

Она уже встала, и я тоже… Я решаюсь на смелое предположение:

– Может быть, мы сможем чаще общаться? Мы могли бы гулять по садам или… Ходить в библиотеку к Рее… Вместе с Тофой.

– Ах, Диандра… Мне бы просто умереть.

– Не говори так, пожалуйста.

– Я думала, тебя не пугает правда.

– Не всегда.

Она уже открыла дверь и почти переступила порог… Уже развернулась, чтобы окончательно распрощаться со мной, но в момент, когда повернулась, что-то звонко “вжикнуло”: я услышала треск заранее и металлическим зрением выхватила в темноте металлический блеск! Я рванулась к Таллий с металлической скоростью, потому что думала, что успею оттолкнуть её, но… Металлическая проволока, вылетевшая из дверного косяка, уже прошла через всю её шею насквозь и, резко оборвавшись, отскочила в моём направлении…

Я даже не успела понять, что именно произошло! Персефона упала в разные стороны… То есть… Голова отдельно от туловища – огромные глаза смотрели на меня, когда голова отлетала… А я… Я держусь за свою шею, совершенно не понимая, что и я тоже…

Острая металлическая проволока, отскочив от Персефоны, врезалась и в мою шею также! Прорезала горло насквозь, возможно, достала до позвоночника… Я держусь за пылающую шею обеими руками с безумным отуплением: кровь хлещет из меня металлическим потоком – алая с серебристым, – заливает моё платье и дверь… Из-за перерезанных голосовых связок, я не могу издать и звука… Пытаюсь зажимать фонтан, но в итоге обрушиваюсь назад и падаю спиной на каменный пол… Я пытаюсь понять, но не понимаю, отрублена ли моя голова до конца или…

…Или…

…Или…

…Или…

…Ил