Обессиленную, тяжело дышащую львицу наш благородный великан доставил в противоположный угол, аккуратно сгрузив на пол. И, несмотря на то что плечи Германа кровоточили от длинных неглубоких ран, он явно жалел свою противницу, не причиняя ей лишнего вреда. Только самозащита, и ничего сверх этого. Хотя ведь придушить мог на раз!
— Гекаточка, солнышко ты моё ночное, чё сразу в обиженку кидаться? Мы ж тока поговорить! А я и винишко принёс, чёрный мускат Фотисаль, как ты любишь…
И прямо на наших глазах этот аферист с кручёной кольцами бородёнкой уже пытался наливать чашу алкоголя девочке семи-восьми лет, повернувшейся к нему в кресле.
— Диня, нет! Фу! Фу, тебе говорят, — всё ещё откашливаясь, вскинулся я.
— Ты чё, бро?
— А то, что она ребёнок! Законы Российской Федерации для вас в Крыму не писаны⁈
— Ой, ой, ой! Боюсь, боюсь…
— Убери свою алкашку, мы должны поговорить с ней на трезвую голову.
Земнов и Гребнева поддержали меня, так что надутый знаток всех языков на свете, выпятив нижнюю губу, отвалил в сторону. А к нам обернулась молодая девушка лет восемнадцати-девятнадцати, и в глазах её горел живой интерес:
— Столько разных гостей… И ведь каждый из них личность, достойная упоминания в легендах. Однако я приглашала по-соседски заходить лишь одного. Так что от меня хотят незваные сотрудники частного музея «Херсонес»?
— Золотую струну Орфея, — за всех ответил Герман.
— Хм, ну, допустим, она у меня, но…
— Без всяких «но», — обрезала Светлана, в тот момент очень похожая на француженку с полотна Эжена Делакруа «Свобода на баррикадах». — Просто верни то, что украла!
— Ещё никто не обвинял меня в воровстве, — задумчиво протянула зрелая женщина за тридцать. — Неужели вы всерьёз считаете, что мне доступно проникнуть через вашу защиту, взять то, что скрыто, и уйти, не оставив следов?
Мы неуверенно переглянулись.
— Золотая струна у меня. Но я не верну её вам, ибо она была честно куплена!
— Но кто её вам продал? — успел выкрикнуть я, когда мои спутники почему-то покорно развернулись к выходу.
— Я не обязана называть своих поставщиков, Александр Грин, — моложавая старушка помахала мне ладонью вслед. — Подумайте, ответ лежит на поверхности.
— Тогда мне хотелось бы ещё уточнить…
Увы, Денисыч повис на моей левой руке, упёрто таща меня полутёмным коридором в обратную сторону. Наши специалисты по росписи ваз и мраморно-бронзовой скульптуре шли на пару шагов впереди, не оборачиваясь и не разговаривая друг с другом. Я не сразу понял, что это значит, а вот когда до меня дошло…
Геката Аванесян признала, что раритет у неё. Но также она открыто подтвердила акт покупки, что могло значить только одно: в ЧВК «Херсонес» завёлся предатель. Некто мужского или женского пола, готовый перепродавать редкие артефакты всяческим мутным личностям. Кто он или кто она, так называемая Госпожа Ночи не признается никогда, ибо оно тупо не в её интересах. И с этим никак не поспоришь.
Но вот тут возникает законный вопрос: а чего мы ещё не заметили из вдруг «пропавших» раритетов в фондах нашего музея? Кто вообще за это отвечает? У кого прямо сейчас можно спросить за ту или иную вещицу: находится ли она в основной экспозиции, хранится в запасниках или же вдруг оказывается, что просто исчезла, не оставив после себя ни следа? Мне очень хотелось получить на все ответы, но с кого…
Выйдя из дома, мы спустились по ступенькам, прошли через весь двор, нам никто не мешал и не пытался останавливать, а слипшиеся чугунные ворота безоговорочно открылись, выпуская нас с мистической территории гадалки госпожи Аванесян. Такси опять-таки вызвал я, ждали недолго, минут семь, но всё это время молчали, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Собственно, и ехали так же.
Даже вечно балагурящий Денисыч предпочёл взять паузу, изображая пьяненький сон. Потому что в голове каждого из нас пульсировал один и тот же вопрос: кто предал «Херсонес»? Кто сдал Германа? Кто проник в его комнату и украл золотую струну, впоследствии проданную Гекате, или, по-простому, госпоже Аванесян?
Я точно был в курсе того, что наши жилые помещения обычно не запираются, в этом нет смысла. Но никто вне музея не может знать такие детали. Получается, вор — один из нас четверых, а раз уж это гарантированно не я, значит, всего из троих.
Но кто? Кто…
— Так, милый, нам надо поговорить.
— Я сплю.
— Уже нет.
— Ещё да.
— Хочешь проверить? Мне стоит схватить за одно место и…
— Всё, всё, дура! Чего ты от меня хочешь?
— Я хочу знать, где ты шлялся, пока я спала?
— М-м-м, у нас свободные отношения, и я никогда не задавал тебе подобных вопросов…
— Твои проблемы. А я напрямую спрашиваю: где ты был?
— Допустим, присматривал за этой бандой из «Херсонеса»…
— И как?
— Они… весьма, надо признать… особенно некоторые…
— То есть ты начинаешь на них равняться?
— Ты не понимаешь, дорогая…
— Почему? Потому что там всегда бегает эта девка, на задницу которой ты вечно пялишься? Думаешь, я поверю, что ты мотаешься в музей на разведку? А не потому ли, что твоя Афродита спит голой у открытого окна?
— Она не моя.
— Пока ещё — да. Надеюсь.
— Она вообще не в моём вкусе! Лицо слишком красивое, губы манящие, ножки стройные, бёдра широкие, талия узкая, грудь высокая, третий размер, и стоит, как скала в шторм…
— Ещё хоть слово!..
— Я не хотел бы…
— Заткнись! Герой боевиков, историю он изменять собрался!
— Это было в прошлый раз…
— Я те изменю! Только попробуй!
— Ты не посмеешь… не трогай меня… нет!.. Ну, не за… упс!
— За что хочу, за то и хватаю!
— Ма-ма-а…
…Домой в музей мы сумели вернуться где-то к двум часам ночи. Усталые, сонные, один из нас ещё и в подсохшей кровище. Я пытался уговорить его вызвать скорую хотя бы ради укола от столбняка, но Герман категорически отказался. По его словам, подобные ранки он самолично поливает перекисью водорода и спокойно спит, пока оно всё зарубцовывается.
Гребнева, рассеянно кивая, подтвердила, что всё оно так и есть, заживает, как на бродячей собаке. Не доверять сразу им двоим у меня причин не было. Тем более что, после того как они разошлись по своим комнатам, резко пришедший в себя Диня вдруг решил, будто бы ему совершенно необходимо поговорить со мной исключительно наедине, и потащил меня за руку ко мне же… Вырваться не удалось, пришлось слушать:
— Саня, ты мой бро! Я те доверяю, как прям себе. Вот ты скажи, кто струну спёр — Герман или Светка?
— Ты серьёзно?
— А ты типа нет? Ну, давай похихикаем и разойдёмся…
Ладно. Мне пришлось сесть на кровать и напрячь все свои дедуктивные способности, оставшиеся после прочтения книг о Шерлоке Холмсе, Арсене Люпене и Эркюле Пуаро. Если я правильно помню, то надо отсечь все самые фантастические и недоказуемые версии, а единственно оставшаяся и будет правдой, невзирая ни на что. Попробую пояснить…
— Допустим, струну продал ты.
— Я? Ты чё, я же твой зёма, бро и вообще…
— Допустим, — без особой уверенности продолжал я, — ты вошёл в комнату Германа. Это нетрудно, но как ты узнал, где он прячет струну? Переворачивать в поиске всё вверх дном слишком рискованно, значит…
— Если я типа не знал точ-н-го места, то и не в… вино…виноват, да?
— Идём дальше. Откуда это могла знать Светлана?
— Она его собл-блазнила! А чё?
— Это имело место быть?
— Не… я б знал…
Мы церемонно пожали друг другу руки в знак полного доверия.
— Значит, не могла. Да и какая ей от этого выгода? Гребнева слишком красива, чтобы задумываться о богатстве. Думаю, ей стоит щёлкнуть пальцами, как все арабские шейхи с нефтяными скважинами или американские магнаты «старых денег» выстроятся в очередь, истекая слюной, у нашего забора. А она ещё будет ходить и выбирать. Придирчиво…
— Саня, всё в д-дырочку! Ты прав, Светка ни при чём. Т… тогда кто-сь⁈
Далее по списку, как вы понимаете, был уже сам хранитель струны, наш могучий великан Герман Земнов. И надо признать, что подозрения в его участии выглядели вполне себе весомыми. По крайней мере, на первый взгляд. Но судите сами, честно и беспристрастно:
— Он один держал раритет в руках, он же получил его для исследования, но не вернул на хранение, а зачем-то оставил у себя. Какие могли быть у него контакты с Гекатой, если сама Манана-лучший-крымский-чебурек обвинила его в смерти её отца? Да, это лютый бред, но… Такое хоть в какой-то форме могло иметь место быть?
— Бро, знаешь чё… — мой пьяненький приятель вдруг стал очень серьёзным. — Земнов, конечно, иногда тупит, для него гантели важнее книг, но тока он не урод. Предавать своих не умеет, как его ни пытались научить. Если тебе важно моё мнение, так я скорее руку на плаху положу, чем поверю, что Герман нас кинул.
То есть, как вы сами видите, он полностью опроверг мои всяческие опасения и возвысил до небес мои же скромные чаяния! Вот только тот, кто полностью сдал нас Гекате, по-прежнему оставался неизвестным. Если это не я, не Денисыч, не Герман и не Светлана, то, мать вашу, кто⁈
Или в деле оказалась замешана третья сторона, о которой я ничего толком не знаю…
Примерно с этими очень противоречивыми мыслями я уснул уже в начале четвёртого. Мне снился странный сон, будто бы Светлана подходит ко мне где-то в океанариуме, и у неё такая огромная грудь, такой большой живот, такие страшные толстые ноги, причём одна вдвое крупнее другой, что просто жуть! И я типа спрашиваю:
— Что это?
А она, подумав, смущённо говорит:
— Я беременна.
И что дальше-то⁈ Как во сне, то я развернулся и ушёл весь в страданиях и обидах. Но где-то в глубине закоулков моего мозга вдруг проснулась странная, недопустимая и нелогичная мысль: «Ну и что?»
Допустим, она действительно беременна, но если мы все тут в музее стоим один за другого, то надо ли изгонять «блудную дочь» из общего дома? Как там, помнится, говорили казаки на Кубани: «Не важно, чей бычок, главное, чтоб телятко наше было!» Кто знает, от какого папы и когда кто родился? Тут уж по-любому — мама родила, а не кто-то другой…
…Я вернулся в реальность, резко сев на кровати и скинув одеяло. Через окно вливался розовый рассвет. Диня, сидя на табуретке, разливал винишко на двоих в серебряные чарки. Каждая грамм по сто пятьдесят или даже двести. Он такими деталями не заморачивался. Ну и мне тем более смысла не было. Почему?
Потому что мы — музейщики. У нас свои традиции в каждом регионе России, и подходить к нам с общими требованиями Управления Министерства культуры — сложно. Да и глупо…
Я поясню. Для любого министерства главное — отчёты, документы, бумага, соблюдение правил и субординации. А для Крыма всегда превыше всего — сбор раритетов, которые мы можем показать людям. И потому в 'Херсонесе Таврическом всё аккуратно, всё проверено, всё под бронированным стеклом. Опять же, сигнализация. Без неё никак. И это правильно!
Но наш частный выставочный комплекс, несмотря на отсутствие в топе лучших музеев Севастополя, всё равно привлекает свою долю отчаянных туристов, тех, кто не забыл смысл слова «приключение» и готов пойти на многое ради новых ощущений. В этом случае наш директор рад каждому новому посетителю. А уж Мила Эдуардовна тем более готова на что угодно, лишь бы…
Вот тут я вдруг сам прикусил себе язык. Потому что мысль, стукнувшая меня изнутри в висок, была настолько крамольной, что становилось страшно всерьёз:
— Денисыч, а Мила могла забрать струну?
Диня не удивился, но и не ответил сразу. Задумался, прикрыл глаза, почесал левую пятку, пересчитал количество амфор в сумке и только потом предупредил:
— Саня, есть моменты, которых лучше не касаться. Одно подозрение в адрес родной, единственной и нежно любимой сестры шефа — и вот уже ты не работаешь по специальности не только здесь, но и вообще нигде в мире! Да, да, поверь мне, он это сделает…
В сад на завтрак мы выходили молча, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Нет, не поссорились ни разу, но его слова, как ни верти, ввергли меня в не самое приятное расположение духа. Разумеется, я понимаю: субординация, рабочие отношения, всё такое, любой сотрудник для любого начальства никогда не будет равным, это понятно. Не спорю.
И ещё раз: да, я первым соглашусь, что подозревать Милу глупо, она реально борется за музей и делает для «Херсонеса» столько, что даже не оценишь! Но, с другой стороны, остальные тоже стараются в меру своих сил, однако их подозревать можно, а на неё и взгляда поднять нельзя… Каста неприкасаемых?
Светланы и Германа ещё не было, хотя обычно наш великан на завтрак не опаздывает. Старик сторож глухо проворчал, что их ждать не надо, они у директора на закрытом совещании. Почему туда не пригласили нас — вопрос открытый. Но, в принципе, оно и не так важно, я могу привести не один пример, когда вызывали кого-то лично, или всех сразу, или по двое, или троих, — тут всё зависит от каприза Феоктиста Эдуардовича и поставленных им задач.
Вот и сейчас, я только успел съесть пару бутербродов с сыром, тарелку греческого салата, один персик, как к нам присоединились наши друзья и Земнов сразу после «здравствуй, друг мой!» объявил, что шеф желает меня видеть. Одного.