Так вот, потом на аукционе в Европе она же — только на старте — стоила уже сто пятьдесят тысяч! Не знаю, за сколько вино ушло в конце концов, но как бы сказали латиняне: De gustibus non est disputandum[11]. А ведь в княжеской коллекции есть вина, пережившие такие потрясения, как две революции, Великую Отечественную войну и немецкую оккупацию Крыма, горбачёвские антиалкогольные реформы, беспредел девяностых, украинское владычество, и каждый раз, рискуя собой, люди Массандры умудрялись сохранять самые дорогие и уникальные образцы.
Вот кто настоящие герои. А им даже памятной доски нет.
Как после всего этого я мог отказаться? Никак.
— Мы команда. Только боюсь, что Герман с нами не пойдёт!
— Почему?
Короче, пришлось рассказать о малоприятной сцене в директорском кабинете, невольным свидетелем которой мне пришлось быть. Ребята переглянулись, они явно не были в курсе. Что ж, отложим этот вопрос куда-нибудь на потом. А на данный момент я хотел бы услышать чёткий и внятный план нашего несанкционированного проникновения на Массандровский завод тихих вин.
Начнём с того, что это всё-таки не слишком рядом, ехать нужно аж через Ялту. Нет, по факту из Севастополя, если без пробок, на такси и за полтора-два часа махнуть можно, тот же Арсен с удовольствием нас довезёт. Но надо ведь не просто попасть на экскурсию, а ещё и каким-то образом умудриться остаться в подземных коридорах на ночь, засесть в засаду и очень-очень надеяться, что именно сегодня, в час быка, неизвестные грабители явятся стащить бутылочку-другую. Ведь гарантий-то нет…
— Завтракайте поплотнее, мальчики, — решительно встала наша Афродита, прихватив со стола крохотную кисть чёрного винограда. — Мне нужно кое с кем переговорить, и через пятнадцать минут мы выходим. Форма одежды свободная, фен я возьму.
Денисыч, не задавая уточняющих вопросов, кинулся обеими руками запихивать в себя бутерброды с сыром, копчёные оливки и варёные яйца. Я последовал его примеру, но с меньшим энтузиазмом и не запивая всё подряд красным полусухим прямо из горла амфоры.
Почему-то мне казалось очень важным идти на винзавод абсолютно трезвым. Хотя кого я обманываю, ведь час назад Феоктист Эдуардович таки влил в меня полстакана Агоры.
— Бро, а ты знаешь, почему Голицын, аристократ именитейшего рода, ведущего отсчёт аж от литовских Гедиминов, всегда носил простую чёрную папаху? Не канотье, не цилиндр, не котелок, а?
— Ну, допустим, у него мёрзла голова во всех подземных тоннелях?
— А фигу! Так вот, этот князь успел повоевать на Кавказе и даже взял в плен какого-то там знатного черкеса. И тот в благодарность за жизнь отдал ему свой головной убор, сказав, что именно эта папаха приносит удачу! Голицын носил её во все времена и считал счастливой. Как тебе, бро?
— Круто!
Ровно через пятнадцать минут мы с Диней навытяжку ждали в саду явления Светланы Гребневой. Она заявилась шикарно одетой в длинное трикотажное платье с разрезом, тончайшее бельё, босоножки на каблуке плюс идеальный подбор украшений, высокая причёска. Аура откровенной сексуальности побивала все мыслимые уровни и режимы. Если были бы приборы для измерения этой темы, то их бы уже стопроцентно закоротило или зашкалило.
И да, разумеется, она опоздала на полчаса, как и любая красивая женщина. Стыдить, упрекать, воспитывать её за это можно ровно с тем же успехом, что обвинять айсберг в неспровоцированной атаке на «Титаник». Она просто не поймёт, примите это как данность и не брыкайтесь. В конце концов, есть миллионы прекрасных дам, которые тратят на сборы ещё больше времени…
— Итак, я созвонилась с Милой. Не спрашивайте, чего мне это стоило и чем я пожертвовала ради этой авантюры, — Гребнева сложила руки перед грудью в умоляющем жесте и страдальчески изогнула бровки, — но она согласилась доставить нас до места и вернёт по первому же сигналу. Кстати, Александр…
— Да? — с надеждой обернулся я.
— Как вы смотрите на попытки ввести в России школьный учебник «Основы семейного воспитания», которые написали монахини, ни разу не выходившие замуж?
— А они что-то знают о семье?
— Вот и я о том же! А диктат мужчин, законодательно устанавливающих на государственном уровне количество детей, которых ОБЯЗАНА родить каждая женщина?
— Так ведь нет же такого.
— Пока нет.
— Это вы к чему?
— Ах, забудьте…
Впервые на моей памяти Гребнева проявила интерес к реалиям современной жизни. До этого я был абсолютно уверен, что ничего, кроме древнегреческих ваз в красном или чёрном, её попросту не интересует. Да и никто из наших особо в политику страны не лез.
Как я понимаю, они все дружно встали за возвращение Крыма в родные пенаты, это да! Но не более. Ребята всегда были аполитичны, никто не рвался ни в одну партию. Даже если гипотетически представить хоть того же Земнова — какой из него ЛДПРовец? Да он один в порыве патриотизма загасит половину оппонентов! Пускать его в армию тем более нельзя, он способен без приказа раздолбать треть стран НАТО. Уж тех же прибалтийских тигров — на раз!
Гребневу куда? В феминистки, в международные сообщества защиты прав женщин? Так в нашей Госдуме это по-любому не прокатит. У них там скрепы! А мнение самих женщин о карьере, семье, детях, праве на «моё тело — моё дело» — идёт лесом и степью…
Ну или Денисыч: его-то куда? Открывать партию единоверцев в защиту прав запойных алкоголиков? Пусть даже да. Но стоит ему получить хоть одно кресло в правительстве, и за пару месяцев он споит там всех! Ни одно решение не будет приниматься без алкашки. Хотя глядя на то, что они принимают по трезвому, тоже набегает много вопросов.
Но в конце концов мы собрались и прошли вслед за Светланой. Недалеко, потому что в коридоре вдруг резко похолодало, и я понял, что мы уже не в «Херсонесе»…
— Что они задумали?
— Понятия не имею. Такое впечатление, что они решились на самоубийство.
— В смысле, дорогой?
— Ну, я в том плане, что князь Голицын и при жизни был не самым приятным в общении человеком. Русские извозчики прозвали его «дикий барин», а татары вообще называли «сумасшедший лев». Думаешь, за хороший характер и добрый нрав?
— Тем более не понимаю. У них остался последний искусствовед, а они опять суют его с головой в такое дерьмо?
— Не выражайся.
— Почему тебе можно, а мне нельзя?
— Потому что князь Голицын — реально культовая личность для всего Крыма, и что бы он ни творил, ему оно прощается по факту обретённых заслуг.
— Вроде того, что он пытался споить всю Россию?
— Он продавал шампанское, выигравшее все конкурсы за рубежом, в Санкт-Петербурге за смешную цену в двадцать пять копеек! Из которых только десять стоила одна бутылка! Как тебе такой Илон Маск?
— Ну, ранее крымским вином занимались греки и генуэзцы, знаменитый дюк де Ришельё, потом ещё граф Воронцов и…
— Я в курсе, но это не ответ на мой вопрос. Можно признать Голицына полным психом, но учитывая, что речь о представителе древнейшего княжеского рода Руси, то придётся назвать его… э-э-э… большим оригиналом!
— Ох уж вы, мужчины…
— Речь не о нас. А о том, зачем этим двоим понадобилось тащить с собою Грина?
— Возможно, они рассчитывают на его помощь?
— Как история искусств связана с виноделием?
— Скорее всего, никак.
— Вот именно, шах и мат!
— Но что, если этот Грин считает иначе?
— Мать твою…
— Что, что? А ну, повтори!
— Кхм, я закашлялся, дорогая…
— Не более?
— Нетъ, нетъ, нетъ…
…Коридор изменился в доли секунды: только что мы были в родном музее, но вот над нами взвились сводчатые бетонные потолки, а стены раздвинулись на несколько метров. Горели неяркие лампы, воздух был сыр, в глубоких, зарешеченных нишах рядами лежали бутылки тёмного стекла, покрытые вековой пылью. Большинство названий на табличках ровно ничего мне говорили: «Марсала Флорио», «Херес-де-ла-Фронтера», «Мускатель Виуда де Роберт», впрочем, как и другие, зато даты розлива впечатляли — тот же «Херес-де-ла-Фронтера» от тысяча семьсот семьдесят пятого года…
Светлана спокойно оглядывалась по сторонам, а Денисыч, не скрывая слёз искреннего восторга и священного умиления, упал на колени прямо посреди длинного коридора, от края до края заставленного тысячами сосудов коллекционного вина. Кроме нас троих, тут никого не было, хотя камеры слежения стояли под потолком, так что одни мы будем недолго. Если, конечно, сестра шефа не подшаманит и тут, как она умеет…
— Каков план действий? — быстро уточнил я.
— Если этот дурачок не будет оборачиваться ещё хотя бы пятнадцать минут, мы успеем… — томно прошептала Гребнева, но Диня тут же вскочил на ноги, ринувшись к нам:
— Кто-то идёт! Я его слышу! Нюхом чую! На грани подсознания!
А я вдруг почему-то вспомнил, что в прошлый раз мне пришлось силой утаскивать его из аналогичных винных подвалов старого Коктебеля, где он без малейшего смущения пытался спереть пару-тройку коллекционных вин. Но тут, нате вам, наоборот, опомнился, резко став поборником закона и справедливости. С чего бы такое вдруг?
— Слушай, я хотел спросить, а вот… — но появление в конце коридора чёрной фигуры отвлекло моё внимание и заставило кардинально поменять приоритеты. На меня бодро шёл, плыл, летел призрак князя Голицына.
Я успел посмотреть в сети Яндекса его фотографии и те немногие картины, изображавшие величайшего винодела России девятнадцатого — двадцатого века. Массивное телосложение, рост под два метра, толстый крестьянский армяк, седая борода, высокая папаха, грозный взгляд под насупленными бровями. И да, он по-любому выглядел именно как лев, полностью соответствуя своему имени. Вот только сапоги его не касались пола и звука шагов не было слышно…
— Чего уставился? — рявкнул он, становясь напротив меня. — Кто таков?
— Александр Грин, искусствовед из Севастополя, — представился я.
Лев Сергеевич окинул меня подозрительным взглядом и спросил в лоб:
— Коли искусствовед, так отвечай быстро: художника Репина знаешь?
— Илья Ефимович, «Бурлаки на Волге», «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», «Крестный ход в Курской губернии»…
— Три кита эпохи Возрождения?
— Микеланджело Буонарроти, Леонардо да Винчи, Рафаэль Санти.
— Добро! — призрак с неожиданной силой хлопнул меня по плечу. — Выпьем?
— Э-э… — я и рта не успел раскрыть, как он просунул руку прямо через стальную сетку и умудрился вытащить пыльную бутылку «Мадеры», запечатанную красным сургучом.
— Мне можно, тут всё моё, — высокомерно хмыкнул он и, зубами вытащив пробку, тихо поинтересовался: — Сия мадемуазель с тобой, что ль? Легкомысленно одета, навродь без панталон…
— Это м-моя невеста. Гребнева Светлана Викторовна, из… из города Астрахани, там жара несусветная, все так ходят, — беспомощно соврал я, а наша специалистка с лучистой улыбкой протянула призраку князя руку для поцелуя. Которую тот без малейшего смущения чмокнул:
— Сударыня, вы прекрасны, как греческая богиня! Не возражаете ли, если я украду вашего жениха на четверть часа? Обязуюсь вернуть в здравом уме, но нетрезвой памяти.
Она бы, разумеется, нам разрешила, ей-то что, но в этот момент в другом конце коридора образовалась ещё одна призрачная фигура и так же, не касаясь пола, двинулась в нашу сторону с несколько визгливым криком:
— Вив ля Франс!
Мы все нервно обернулись, а кто бы нет, когда так орут плюс в коридорах эхо?
— Нет причин для волнения, господа! Это мой старый знакомец — некий месье Шандон, главный сомелье и лучший знаток вин среди всех виноделов Франции. Глава дома собственных шампанских вин ля Шандон! Гнуснейший тип, хоть и эксперт, позволите ли заметить…
Француз выглядел ничем не менее мощно, тоже имея достаточно тучное телосложение по примеру господина Дюма-старшего. Тонкие усики, подбородок вверх, хрящеватый нос вниз, а нрав у него и впрямь оказался вполне скандальный:
— Месье Голицын, ви менья обмануль! Ви подсунуль мне шампанское не той мар-рки, без этикет, там не быль нужный документ, это фальсификацион!
— Никак не успокоится, дурашка, — недобро улыбнулся русский князь. — В тысяча девятисотом году на закрытой дегустации в Париже сам же назвал моё «Парадизио» лучшим шампанским! А как понял, что оно российское из Крыма, так чуть не захлебнулся от обиды! До сих пор всё в разборки лезет, защищает честь Франции…
— Ви есть лжець, шельмець и бандюгань! — И тут грозный граф заметил Гребневу, мигом сменив тон: — О, мадемуазель! Ви дивьный цветокь в этой дикар-рской пустыне! Культур-рный Париж, стольица любви так скучаль по вам…
— Подержи, друг мой, я ему врежу! — Лев Голицын собственноручно передал мне коллекционную бутылку, и два призрака принялись награждать друг дружку полновесными (если вообще так можно выразиться в этом случае?) тумаками.
А в меня обеими руками вцепился доселе сидевший тише воды, ниже травы знаток древних наречий всего мира.
— Зёма, бежим! Бежим, я тя умоляю, они сами разберутся!
— Но разве мы не должны были дождаться похитителей коллекционных вин? — мой вопрос потонул в шуме драки и неожиданно проснувшейся сирены сигнализации.