— Да, нам нужен кто-то, способный шагнуть на борт тонущего корабля и посмотреть другим взглядом. Кто-то, способный найти ориентиры на берегу, определить координаты по компасу, прикинуть расстояние в морских милях. Кто-то, кто служил на флоте, а ещё разбирается в истории искусств. Так кто же это?

— Я? — наивно спросил я.

И наверное, это был самый глупый вопрос в моей жизни. Но что поделаешь? Еrrаrе humanum est[10].

— Какая же она дура-а…

— Ты о ком, дорогой?

— Я про эту безмозглую тёлку Ио. Что ей стоило врезать чуть сильнее, не в лоб, а углом табурета прямо в висок этому настырному поганцу?

— Если хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам.

— Вот не надо банальностей, и так тошно…

— Почему? У тебя все анализы хорошие, врача мы задушили, у нас был отличный ужин, я даже успела сделать себе маску из ломтиков свежей печени.

— Я предпочёл бы хорошо пропечённую голову Грина!

— Ты слишком зациклен на нём, дорогой. Мне уже пора ревновать?

— Глупости! Скажи лучше, ты связывалась с Прародительницей?

— Я осторожно намекнула Ей на ментальном уровне.

— Надеюсь, она тебя услышала?

— Честно говоря, мне страшно беспокоить Её лично. Она спит, а все, кто прерывали её сон, очень плохо кончили.

— Боюсь, что тебе всё-таки придётся рискнуть.

— Нам придётся.

— Да, да, конечно, нам. В «Херсонесе» теперь есть золотая струна Орфея, а это опасно даже для Пожирательницы Теней.

— Ох, ты же не думаешь, что они пойдут на обострение?

— Уверен! Боги всегда завершают начатое, и кровь титанов не смыта с их рук.

— Это война, мы или они. Возможно, нам тоже стоило сделать ставку на людей.

— Для нас люди всегда были лишь едой, а боги придумали играть с ними. Любовь, приключения, ненависть, поэзия, музыка, литература, эпические сражения, расцвет искусств. Мы никогда не дали бы человечеству того, что им позволили иметь боги.

— Которых те же люди успешно забыли…

— Скорее, заменили на новых. В конце концов, даже древнегреческая «демократия» после десятков исправлений стала настоящей религией! Ей ставят музеи, и памятники, за неё готовы умирать, в её честь сжигают целые страны…

— Я в курсе. Давай не будем о политике, это так скучно.

— Как скажешь, дорогая. Так вот, если вспомнить того же Александра Грина…

— Опять? Вот теперь я точно ревную!

…Вопреки моим первоначальным чаяниям, ни в какую Феодосию мы не поехали. Просто Герман сбегал к себе за ноутбуком, и мне пришлось около часа смотреть фотографии старых карт города, изучать бухту, течение, глубины и природные ориентиры на берегу, сравнивая с тем, что мы имеем сейчас.

Что ж, линии гор не слишком изменились, генуэзская крепость уже стояла, хотя рассчитать высоту её башен по карте не было никакой возможности. В те времена, когда «Дочерь Посейдона» потерпела крушение, никто не вёл журнал погодных аномалий. Но легенда о затонувших сокровищах пережила столетия, а это уже внушало уважение.

Фелука — греческое или турецкое двухмачтовое судно с косыми парусами. Успешно подходило для рыбной ловли, контрабанды и перевозки грузов вдоль берега. Часто изображалось самыми разными живописцами. Айвазовский оставил несколько картин с изображением фелук, но в массе — при спокойном море, на закате, с красивым видом на горизонт и горы с облаками.

Если по теме, то, опять же, точную дату, время года, направление ветра и силу шторма узнать было невозможно. Хотя Мила Эдуардовна вполне уверенно предполагала, что это произошло ранней весной. Вот и вся информация. Не сказать, что это прямо-таки нам очень помогло. Гораздо больше дало изучение слайдов из галереи Айвазовского. Кстати, весьма плодовитого художника середины девятнадцатого века.

Напомню, Иван Константинович Айвазовский — великий русский художник, родившийся и выросший в солнечном Крыму, живописец Главного морского штаба, действительный член Императорской академии изящных искусств, первый и великий маринист России. Его дед был турок, его отец Айваз был воспитан в армянской семье и женился на армянке, но их сын Ованес уже отзывался на русское имя Иван и всегда считал себя русским.

Ещё во время учёбы в приходской школе в Феодосии он уже проявлял исключительные способности к рисованию. Его талант заметили, мальчику помогли окончить гимназию в Симферополе, затем приняли в Санкт-Петербургскую академию искусств на государственный счёт. А летом он писал на пленэре морские пейзажи родного Крыма, Феодосию, Керчь, Ялту, Гурзуф, Севастополь и Балаклаву.

Он был молод, но уже известен и богат, не шиковал, не играл на деньги, наоборот, работал как проклятый, жертвовал больницам и школам, на свои деньги провёл пресную воду и построил фонтан. Да, пусть его личная жизнь не всегда казалась мёдом, но Айвазовский до последнего часа оставался великим тружеником.

Когда он умер от кровоизлияния в мозг, не только его родная Феодосия, но и весь Крым погрузился в траур. Телеграммы соболезнования летели со всех городов Российской империи. И до сих пор его картина «Девятый вал» бесспорно является знаковым полотном для целого жанра мировой живописи…

— Стоп, вот эта, — я остановил напряжённого великана, терпеливо листающего страницу за страницей. — Смотрим вместе, «Старая Феодосия», шторм, фелука, ночь, огни города. Так?

— Да, — радостно закивали все.

— Вот только он не мог видеть этого лично. Во времена Айвазовского торгового союза Кафы с Генуей давно не существовало. Это придуманный сюжет.

— Вы правы, Грин, но продолжим, — Мила Эдуардовна достала из сумочки большие солнцезащитные очки и протянула мне. — Возьмите, пожалуйста.

— Зачем?

— Новые компьютерные технологии. Вы как будто воочию увидите себя на борту той самой нарисованной фелуки. Попробуйте!

Почему бы и нет? Я взял у неё девайс, невзирая на протестующий всхлип со стороны нашей Афродиты Таврической. Диня отсалютовал мне бокалом, Герман прощально помахал рукой. Потом я надел очки и… Мир взорвался…

Теперь я стоял на бешено взлетающем вверх и резко падающем вниз судне. Глухая ночь, случайные проблески лимонной луны в лохмотьях чёрных туч. Прямо в лицо мне летели хлопья пены и морские брызги. Ледяной ветер буквально хлестал по щекам. Качка была зубодробительная, иначе не скажешь.

Пять или шесть матросов, едва держась на ногах, пытались исполнять приказы нетрезвого капитана, но только при мне два человека буквально вылетели за борт, и никто не бросился их спасать. На «Дочери Посейдона» царила паника…

— Что происходит? — я поймал за рукав пробегающего парня лет двадцати.

— Мы все умрём! Боги прокляли нас! — истерически крикнул он и рухнул, получив пулю в лоб. Меня едва не стошнило…

Капитан судна с дымящимся пистолетом в руке и трубкой в зубах громко пообещал пристрелить каждого, кто посмеет упоминать имя Божие всуе. Я вцепился обеими руками в мокрый деревянный борт, с трудом признаваясь самому себе, что это самая крутая компьютерная игра со всей гаммой полноценных тактильных, визуальных и звуковых ощущений, которая только и может быть.

Вспомнив, как нас учили на Балтике, я прикинул расстояние до берега — порядка трёх — трёх с половиной морских миль. Переведём в километры потом. Теперь траверз, мысленная прямая линия к берегу. Ночь, темно, мелькающие огоньки и ничего интересного. Так ни за что не зацепишься. Разве что…

— Угловая башня генуэзской крепости, приблизительно сорок пять градусов налево, — вслух прокричал я, чем, естественно, привлёк к себе внимание капитана.

— Ты кто такой, дьявол тебя дери? Я не знаю такого матроса на моём судне!

— Вы меня видите?

— Да, чёрт побери! А как же иначе⁈ Я ещё не настолько пьян, чтобы…

Этот мутный тип с пиратской внешностью опять схватился за пистолет, но, поскольку не успел его перезарядить, вместо выстрела раздался сухой щелчок курка.

— Спасибо! Извините! Я снимаю очки и выхожу из игры…

В целом да, очки-то я снять успел, а вот выйти из игры не получилось. От удара волны в борт судна меня свалило с ног и прокатило спиной по мокрой палубе в сторону кормы. Падая, я сбил ещё троих вопящих людей. На судне поднималась паника, и теперь её было не остановить даже самой железной дисциплиной. Над падающей фелукой взвился чей-то истерический крик:

— Мы тонем! Спасайся кто может!

— А кто не может? — зачем-то уточнил я, обняв пустой бочонок, катящийся в водную бездну. Мы рухнули в пучину, и что было дальше, мне крайне трудно воспроизвести по памяти.

Вода была ледяной, но это не волновало от слова «совсем». Море штормило не по-детски, волны швыряли всё, что могли, в разные стороны. Краем глаза я успел отметить, как за моей спиной уходила под воду «Дочерь Посейдона», а её капитан стоял на корме, скрестив руки на груди и хладнокровно попыхивая трубкой. Этот пьяный грек умирал, но не сда-вался…

Я наглотался воды так, что если не подхвачу какой-нибудь вирус, то оно уже практически чудо. О том, что тут можно запросто утонуть, почему-то не думалось совершенно. Такое бывает в стрессовых ситуациях. Я просто боролся за свою жизнь, обняв бочонок, как не обнимал никого на свете — ни маму, ни сестрёнок, ни любимую девушку. Наверное, я орал. Не помню. Тонуть вообще малоприятное дело, уж изви-ните…

Однако каким-то чудом волны били меня не в лицо, а в затылок, направляя к берегу, и неизвестно, сколько прошло времени после такого избиения, как мой многострадальный бочонок с разбегу вдруг врезался в мокрый песок! Ну и я тоже загрёб открытым ртом грамм двести. Противно-о-о…

— Ты живой, моряк? — мне протягивал ладонь высокий, плечистый бородатый мужчина в мокром плаще с капюшоном.

Я не задумываясь принял его руку, и он выдернул меня на берег одним могучим движением, словно репку из сказки.

— Наглотался воды? — он мощно хлопнул меня между лопатками, и мокрый песок вылетел аж на метр.

— Тьфу-у… пр-сти-те, тьфу, тьфу… ох! Спа-асиба!

— Откуда ты, парень?

— «Дочерь Посейдона»… кха-кх… она затону-ла…

— Где?

Не знаю зачем и почему, наверное, в благодарность за помощь, стоя на четвереньках, я начертил пальцем на песке береговую линию, отметил крестиком тонущее судно, примерное расстояние по прямой, а также как ориентир — башню генуэзской крепости. Бородач ухмыльнулся, повёл широкими плечами и бросил куда-то за спину:

— Клянусь Артемидой, а он выиграл!

Я вновь закашлялся от поднявшейся морской воды в желудке, но, когда меня наконец вытошнило, заботливые руки поставили меня на ноги, протянули мокрое полотенце и стакан вина:

— Саня, бро, держись!

— Вы… издеваетесь?

…Я стоял в нашем музейном саду. С одной стороны меня поддерживал Герман, с другой — Светлана, Денисыч уже что-то заливал мне в горло. Мила Эдуардовна с задумчивым видом сидела за столом, листая «окна» в ноутбуке, а оба её добермана, в благоговении прижав острые ушки, лизали мне руки. Невероятная степень уважения от этих короткохвостых аллигаторов, способных вдвоём снести к чертям собачьим целую кавалькаду байкеров на трассе.

— Кажется, я потерял очки…

Сестра нашего директора выразительно постучала указательным пальцем по мраморной скамье, что я определил как требование присесть и слушать. Что, собственно, сразу же и сделал.

— Смотрите, — она открыла картинку на экране, и я с удивлением увидел самого себя, в испуге мечущегося от борта к борту. Не помню такого, но с видео не поспоришь…

— А вот судно тонет, все в панике, но вы успели выпрыгнуть в море. Ага, плывёте. И?..

Берег. Вы на суше. Там вас встретил Мореманов, он же Батька, собственной персоной. Я не могла записать аудио, так что он вам сказал?

— «Клянусь Артемидой, а он выиграл!» — буква в букву, звук в звук процитировал я, глядя ей в глаза. Мила смутилась, отвела взгляд, её щёки покраснели…

— Чё те ещё надо? Мой бро выиграл!

— Денисыч прав. Наш друг справился, теперь сокровища «Дочери Посейдона» по праву принадлежат музею.

— И если ты, ставрида стриженая, не перестанешь прижиматься своим левым бедром к Грину, я тебе все волосёнки повыдёргиваю и обоим пёселям по мордасам надаю!

То есть, как вы поняли, за меня по-своему заступились все. Хотя по факту в защите я не нуждался, но ребята чувствовали некую вину. Как ни верти, а меня использовали втёмную, и то, что я реально не захлебнулся в компьютерной игре, было не моей личной победой, а скорее счастливым стечением обстоятельств. Но самое худшее, что они по-любому не могли мне помочь. А такие вещи порой неслабо напрягают…

Мила, не проронив ни слова, просто скачала нужную ей информацию на флешку, сунула её в сумочку, закрыла ноут и вернула его нашему великану. Короткий поклон на японский манер — и сестра шефа молча покинула нас без всяких извинений или объяснений. Только два добермана на минуточку подошли к Гребневой, с нереальной укоризной посмотрели ей в глаза, дружно вытерли слёзки обиды и ушли за мамой.

— Мы ждали тебя к ужину, никто даже не прикоснулся к еде, — мрачно доложил мне Герман. — Прости нас, мы и не предполагали, что всё пойдёт… вот так…

Я пожал плечами. Всё норм. Сижу тут, мокрый насквозь, Сосо тащит на стол тарелки и блюдо с горячей мусакой, а Светлана укрывает меня тонким тёплым пледом.