Я велела Руди загнать его машину в гараж. Как раз между отъездом Джулианны и приездом Руди мне позвонили родители и сообщили, что они в Оклахома-Сити и продлевают свое турне недели на две. Не то чтобы я боялась их внезапного визита. Но раз Джулианна уже была здесь и уехала, сейчас был самый безопасный момент для Руди — побыть у меня дома. При условии, разумеется, что его машину никто не увидит. Отсюда и гараж.

Он вошел в мою просторную кухню с преувеличенно небрежной расхлябанностью, с видом знатока окидывая взглядом помещение.

— Нормально, — сказал он. — Очень… просторно.

— Пусто. Базово. Как угодно. Ты пришел не для того, чтобы слушать, как я поливаю грязью вкусы своих предков.

Я распахнула ему объятия, он в ответ бросил мне короткую, самоуверенную ухмылку, обнял меня и крепко поцеловал. Его руки медленно скользнули по моему телу — приятный контраст после той поспешности, с которой он трогал меня под мостом. Теперь у него, казалось, была вечность.

Спустя какое-то время он отстранился и заглянул мне в глаза.

— Время серьезных вопросов, — произнес он тоном, не допускающим лжи. — Это ты подделала кекс Гэри?

— Нет, — просто ответила я.

Он кивнул, удовлетворенный.

— Знаешь, кто это сделал?

— Да. Джулианна.

Он снова кивнул.

— Вопрос второй. Это ты стащила пену для бритья из шкафчика Брэдли?

— Нет. И да, я знаю, кто. Тот же человек.

Он тяжело вздохнул.

— Окей. А это ты подбросила рыбу под сиденье в моей машине?

Я сморщила нос.

— Нет! Фу. Но не знаю, кто это был, про такое не слышала.

Он пожал одним плечом.

— Ладно. А с рюкзаком?

— Я была удивлена не меньше твоего.

Напряжение спало с его спины, и он облегченно вздохнул. Мне нравилось чувствовать, как мышцы под моими ладонями расслабляются.

— Теперь твоя очередь, — сказал он.

— Хорошо. Это ты или твои братья забили мой шкафчик пеной для бритья и мыльной стружкой?

— Я — точно нет, и они, думаю, тоже нет. — Он звучал куда увереннее, чем в прошлый раз, когда мы касались этой темы.

— Ты поговорил с ними? — спросила я, проводя ладонями вверх-вниз по его спине. Боже, как же я любила к нему прикасаться.

— Поговорил. Они сказали, что не делали ни этого, ни историю с флагштоком, ни с машиной. Хотя Крис просто ржал, как сумасшедший, когда речь зашла о машине, так что… Не думаю, что это он, но я не могу быть на все сто уверен. Я… Ну. Не знаю. — Было ясно, что он хотел сказать что-то еще, но его сдерживала какая-то внутренняя преграда, а взгляд никак не мог встретиться с моим.

— Нет, договори до конца, — попросила я.

Он вздохнул и опустил руки на мои бедра.

— Я не думаю, что это Крис, потому что первое, что он сказал, когда ты открыла капот, это что ты пытаешься заманить нас в какую-то ловушку. Он тогда злился на меня за то, что я пошел тебе помогать, и твердил, что сейчас в нас полетят водяные шарики с краской или что-то в этом роде.

— Конкретно, — впечатлилась я.

— Такое уже бывало. Но… хоть они мне и братья… я познакомился с ними всего три года назад. И все же, не думаю, что они стали бы мне лгать. Не думаю. Но я не могу быть уверен, а значит, не могу тебе обещать, что они ни при чем.

— А, — это не стало для меня неожиданностью, но в груди заныла тревожная тоска. Мне не нравилось мрачное выражение его лица, и я поцеловала его, чтобы дать ему почувствовать нечто иное. Сработало, по крайней мере, отчасти.

— Хочешь газировки? — спросила я, отворачиваясь к холодильнику.

— Конечно, — сказал Руди. Он снова огляделся, и на его идеальном лице мелькнула легкая тень удивления. — У тебя вся техника в одном стиле. Даже с ручками на шкафах совпадает. И с тостером.

— И с кофеваркой, — поморщилась я. — Мои родители выбрали самое нейтральное из всего, чтобы даже не задумываться. Подожди, пока увидишь гостиную. Она белая на белом, с… ты не поверишь… белой акцентной стеной. Если честно, гостиная чуть получше, но только потому, что мама просто выбрала картинку из журнала и наняла декоратора, чтобы тот повторил ее один в один, вплоть до «социально-одобренных» книг на полках.

Он задумчиво кивнул.

— Интересно. Я всегда задавался вопросом, как живут богатые.

— Они не живут. Они работают. — Я хлопнула дверцей холодильника резче, чем следовало, и протянула ему банку. Он взял ее осторожно, словно боясь разозлить меня еще сильнее. Я вздохнула. — Прости. Они только что сообщили, что не вернутся еще некоторое время — моя жизнь усложняется с каждым днем, а я не могу даже поговорить об этом с матерью. Это бесит.

Я направилась к задней двери, и он пошел за мной. Едва мы вышли на улицу, он замер. Я обернулась и увидела, как он несколько раз моргнул, а потом расплылся в широкой улыбке.

— Это твоих рук дело, — уверенно заявил он.

Я склонила голову набок и присела на один из маленьких белых стульев.

— С чего ты взял?

— Потому что тут нет ничего базового, пустого или нейтрального. Тут все яркое и хаотичное, сдержанное и кричащее одновременно. Черт. Джейсону бы это чертовски понравилось, вот уж кто оценил бы.

— Джейсон? Мистер Сеймор?

Руди кивнул и сел напротив, погружаясь в атмосферу моего сада.

— Он обожает такие штуки. Видела наш палисадник? Это его работа. Он любит сажать растения и позволять им самим решать, как расти, а потом просто помогает им в этом. У него целая клумба отведена под одуванчики, потому что он их уважает.

Я ухмыльнулась.

— Уважает одуванчики?

Руди рассмеялся.

— Я тоже так спросил. Да, уважает. Говорит, это потому что они живучие. Они улетают и приземляются где придется, а потом выжимают из этого максимум, какая бы враждебная среда их ни окружала. — Его взгляд и улыбка смягчились. Он сглотнул, сделал глоток газировки, снова поставил банку и уставился на свои руки. — Говорит, они напоминают ему нас.

— Тебя и твоих братьев?

Он кивнул.

— И других приемных ребят. Понимаешь, к Джейсону никто не попадает с самого начала. За ним закрепилась слава человека, который берется за реабилитацию трудных подростков, тех, кто опасен для себя и для окружающих. Тех, кого ранили слишком сильно и слишком глубоко, и кто теперь хочет только одного — убивать. Он… помогает.

Эта расплывчатость заставила мое сердце бешено колотиться. В голове пронеслись слова Джулианны о том, что Джейсон Сеймор — просто убийца, использующий детей для грязной работы.

— В каком смысле «помогает»? — осторожно спросила я.

Руди мягко улыбнулся, совершенно не заметив моей паники.

— Он создает такой… особый мир внутри своего дома и на участке. Там царит покой. Даже во время ссор и вспышек гнева. Все равно спокойно. Я не знаю, как он это делает, но он умеет заставить человека говорить о том, что тот чувствует, даже когда тот хочет лишь одного — проломить кулаком стену. — Он пожал плечами, усмехнувшись чему-то своему. — И если стена все же пострадала, он учит их, как заделывать и красить гипсокартон.

— Полезный навык, — сказала я с легкой завистью.

Он осклабился.

— И это еще не все. Он позволяет каждому из нас выбрать, что нам дорого, и обеспечивает нас этим. Для меня это была гитара. Для Криса — его рептилии. У него в подвале огромный террариум, но он его заслужил — проявив доброту к маленькой ящерице, которую Джейсон для него поймал.

Я расслабилась.

— Вау. Это совсем не то, чего я ожидала.

Его губы искривила горькая усмешка.

— Не удивлен, — сказал Руди и отставил газировку. Он нетерпеливо встал и начал прохаживаться взад-вперед. — Он не волшебник, знаешь ли. Он не может взять агрессивного пацана и за одну ночь превратить его в ангела. На это нужно время. Нужно доверие. А доверие требует границ. А нам… таким, как мы с братьями… эти границы нужно нащупать руками, поступками. Слов недостаточно. Мы не можем доверять словам. Слишком много слов. Слишком много обещаний было нарушено.

Он на секунду тяжело вздохнул и пробормотал что-то по-испански так быстро, что я не разобрала. Когда он взглянул на меня, в его глазах была боль.

— Мы срываемся, потому что не ждем, что останемся здесь надолго. Иногда это происходит в стенах дома, enlacasa. Иногда — на людях. Если в стенах дома, он может с нами справиться. Если на людях — разберется потом. Но… люди видят. Люди болтают.

Его грудь вздымалась — совсем немного, но достаточно, чтобы я заметила. Я отставила свою банку и приблизилась к нему — не вплотную, не тесня его, но достаточно близко, чтобы он мог до меня дотянуться, если захочет.

— Люди говорят, говорят, ах, этот мистер Сеймор, он берет плохих детей, ему нравится, когда они все крушат, он хочет, чтобы они сеяли хаос, он прикрывается их беспределом, чтобы самому заниматься преступлениями. — Его речь теряла четкость, прямо как у одной моей няни, когда ее уволили. У меня просто разрывалось сердце.

Руди замолк — перестал говорить, дышать, существовать на мгновение — и тяжело опустился на одну из каменных скамеек, уронив голову в ладони. Я села рядом и мягко коснулась его плеча.

— Мне жаль, — сказала я. И это была правда. Я слышала те самые сплетни, которые разбивали ему сердце, и не стала сразу же отметать их. Потребовалось два года и уйма незаконных поцелуев под мостом, чтобы у меня хватило открытости поверить, что он и его семья — не сплошь преступники. Слухи… какие же они ужасные, отвратительные вещи.

Руди отвернулся и провел рукой по глазам. Ладонь стала мокрой, он вытер ее о штаны и сделал долгий, прерывистый вдох. Когда он снова повернулся ко мне, глаза его были сухими. Он обнял меня за плечи, грубо привлек к себе и поцеловал.

— Хватит на меня так смотреть, — прорычал он, отпустив мои губы и прижавшись лбом ко лбу. — Никакой жалости. Это запрещено.

— Я и не думаю, — слегка солгала я.

Он осклабился и снова поцеловал меня, на этот раз нежнее. По мне разлилось тепло, добравшись аж до кончиков пальцев ног, и я растаяла в его объятиях.

Долгие, сладострастные прикосновения сводили меня с ума, пробегая дрожью по коже, заставляя то напрягаться, прижимаясь к нему, то вновь расслабляться. Когда мы наконец разомкнули губы, я была бездыханна и слаба от желания.

— Слушай, — голос мой звенел, словно я была пьяна. — Как думаешь… может быть… хочешь посмотреть мою комнату?

Его смех был теплым и зазывным, таким же уютным и манящим, как его поцелуи.

— Еще бы, — сказал он.

Я взяла его за руку и повела наверх.

Все напряжение, что копилось между нами под мостом, вырвалось на свободу, стоило нам оказаться на моей кровати. Мы целовались, трогали друг друга поверх одежды, как делали это уже десятки раз.

Мое дыхание участилось, когда мы неумолимо приближались к развязке, что зрела так долго. Я вздрогнула, когда его руки скользнули под мою футболку, но он отстранился, глядя мне в глаза.

— Не останавливайся, — прошептала я.

Я сняла футболку, надеясь, что сегодня на мне был достаточно симпатичный бюстгальтер. То, как его взгляд скользнул от моего горла к груди, заставило меня понять, что это не имело никакого значения. Он не оценивал мой наряд; он видел меня. По-настоящему видел. От этого мое сердце готово было разорваться от тепла.

Мы медленно раздели друг друга, внимательно изучая. Его гладкая загорелая кожа была похожа на бархат под моими пальцами и на вкус казалась раем для моих губ. Все было не так, как я представляла, будто мы вдруг превратимся в порнозвезд, и между нами останется лишь секс, пот и телесные жидкости. Все было лучше, бесконечно лучше, потому что Руди оставался Руди, а я — мной.

Это были руки Руди, скользящие по моему телу, заставляющие меня вздрагивать и извиваться от наслаждения.

Это были губы Руди, целующие каждый разгоряченный участок моей кожи, пока меня не била дрожь.

Это Руди стонал, когда я принимала его в свой рот, водя языком, чтобы доставить ему удовольствие.

Это Руди шептал чудесные, мелодичные слова, которых я не понимала, потому что их мне никто и никогда не говорил. Сокровенные слова, полные обещаний и нужды, страсти и желания.

Когда я приняла его в себя, это не было слиянием душ, как уверяла одна моя набожная няня. Мы оставались собой, даря и принимая наслаждение, упиваясь телами друг друга. Я верила ему безоговорочно, и он не обманул моего доверия. Я знала, что не обманет.

Его губы на моей груди, его зубы, медленно и осторожно сжимающие один сосок, затем другой. Его пальцы в моих волосах и его член, наполняющий меня, скользкий от моей влаги, входя и выходя, медленно превращая намек на боль в пики удовольствия. Я прижимала его к себе. Он прижимал меня еще крепче.

Наши губы, в безумии и покое, в хаосе и умиротворении, неизменно находили дорогу друг к другу. Встречались языки, стукались зубы. Его дыхание становилось моим, а мое — его. Я касалась языком его шеи, и солоноватый вкус его пота возбуждал меня еще сильнее, в то время как он погружался в меня все глубже, поднимая меня все выше и выше, за грань возможного. Пальцы на ногах свело судорогой, тело напряглось, будто его окутали шелковым покрывалом экстаза. Когда оргазм нахлынул на меня, он был мощным, застав обоих врасплох, — а его собственная разрядка спустя несколько секунд уже ни для кого не была неожиданностью.

Мы лежали в объятиях друг друга, вялые, потные и удовлетворенные. Я перебирала его волосы, в блаженной дымке глядя на мягко светящиеся звезды на моем потолке. Солнце садилось, заливая мои простые белые стены оранжевым заревом.

— Ты останешься со мной сегодня? — спросила я.

— Конечно, — ответил он так легко, что у меня защемило сердце. Он снова поцеловал меня, раздувая тлеющие угли до нового пламени. В ту ночь нам обоим не суждено было выспаться. И, думаю, мы ничуть не возражали.