Демид

Шкатулка восемнадцатого века требовала терпения. Крышка держалась на трех крошечных петлях, одна из которых треснула, не насквозь, но достаточно, чтобы через год сломаться окончательно. Я держал ее на свету, рассматривая структуру металла под лупой. Латунь, кованая вручную, покрытая патиной времени. Нужно было укрепить, не разрушив.

Внизу снова заиграла музыка. Тихая, приглушенная — она, наверное, думала, что не слышно через перекрытие. Старый дом, толстые стены, но я все равно различал мелодию. Что-то джазовое на этот раз.

Барон поднял голову с лежанки у окна, насторожив уши.

— Спи, — сказал я.

Пес фыркнул и снова положил морду на лапы, но глаза остались открытыми. Он тоже слышал.

Полтора года я просыпался от этих звуков. Алиса Морозова работала по ночам, когда весь дом спал. Я понимал почему. Тишина помогала сосредоточиться, отсекала лишнее. У меня было так же… В мастерской я запирался после полуночи, когда город затихал и можно было слышать ночь, но не с такой соседкой, конечно.

Я отложил шкатулку и потер переносицу. Концентрация уходила. В последнее время это случалось все чаще: стоило раздаться звукам снизу, как мысли разбегались, словно я уже не здесь, а там, за тонкой границей пола и потолка.

Барон вздохнул. Я посмотрел на него.

— Что?

Пес молчал, но взгляд его говорил достаточно. «Ты опять думаешь о ней, хозяин».

Я впервые заметил ее полтора года назад, на лестнице. Забавная, в этих своих джинсах, свитере не по размеру, с мукой на щеке. Волосы растрепались из пучка, и она выглядела так, будто только что выдержала бой. С тестом, судя по всему.

Она пробежала мимо, бросив на ходу:

— Извините!

Хотя ничего не случилось. Просто извинилась за то, что существует, видимо.

Потом я стал замечать ее чаще. Она выходила из пекарни рано утром или поздно вечером, всегда в спешке и с этой своей вечной улыбкой, которую натягивала, даже если никого рядом не было.

Однажды она выронила коробку с пирожными, крышка отлетела, и три эклера скатились по ступенькам. Я поднимался следом, успел подхватить один, пока он не укатился дальше. Она опустилась на колени, собирая остальное, и когда я протянул ей эклер, наши пальцы соприкоснулись.

— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо огромное, я бы…

Но не закончила. Схватила коробку и побежала вниз. Я стоял, глядя ей вслед, и чувствовал на коже запах ванили.

Потом был тот случай с тортом год назад, в феврале. Я работал допоздна, и звонок в дверь застал меня врасплох. На пороге стояла Алиса с коробкой в руках, растерянная.

— Простите, тут должен быть заказ, но…

Она посмотрела на номер квартиры и смутилась.

— Ой, извините. Это… это не вам.

— Не мне, — подтвердил я.

— Простите. Я просто… перепутала, наверное.

Торт пах так, что слюнки потекли. Карамель, шоколад, что-то еще, я не разбирался, но запах был таким живым, что хотелось схватить коробку и не отдавать. Но я сказал:

— Ничего страшного.

И закрыл дверь. Грубо, резко, будто она навязывала мне что-то ненужное. Я слышал, как она постояла за дверью пару секунд, потом ушла. А потом я увидел и ее мужа.

Полгода назад я как раз возвращался с антикварного аукциона, поднимался по лестнице и услышал явно не предназначавшуюся для моих ушей беседу. Мужской голос звучал резко и зло.

— Ты вообще соображаешь, Алис? Я тебе сколько раз говорил, что так нельзя!

Я остановился на площадке. Внизу, у входа в пекарню, стоял мужчина в дорогом пальто — слишком дорогом для этого района. Алиса стояла перед ним, сжав руки в кулаки, и молчала. Лицо ее было белым, а щуки, наоборот, пунцовыми. То ли от злости, то ли от стыда, непонятно.

— Ты просто не умеешь слушать, — продолжал он. — Я же хочу тебе помочь, а ты упираешься, как ребенок, честное слово.

Я сжал перила. Хотел спуститься, сказать этому типу, чтобы заткнулся, но остановился.

Не мое дело.

Не мое.

Алиса что-то ответила тихо, я не расслышал. Мужчина махнул рукой и ушел. Она осталась стоять у двери еще минуту, потом вошла внутрь.

Я поднялся к себе и весь вечер не мог работать. В голове крутился ее образ, красные глаза, то, как она сжала кулаки, будто держала себя в руках из последних сил.

С тех пор я замечал больше. Синяки от недосыпа под глазами, то, как она вздрагивала, если кто-то хлопал дверью, как извинялась за все: за то, что идет слишком медленно, за то, что несет коробку, за то, что дышит, кажется.

Я работал с хрупкими вещами всю жизнь, и научился видеть трещины в дереве, в фарфоре, в металле. В людях тоже. У Алисы их было слишком много.

Музыка внизу оборвалась. Я вышел из кухни, подошел к окну. Снег все шел, укрывая улицу белым одеялом. Город засыпал, а она, наверное, снова стояла у плиты, вымешивая тесто или взбивая крем. Одна, в пустой пекарне, которая, судя по всему, доживала последние дни.

Я знал это. Слышал ее разговоры о долгах, об аренде, о том, что денег не хватает. Алиса говорила быстро, сбивчиво, и в ее голосе было такое отчаяние, что хотелось спуститься и…

Что?

Я не знал.

Барон подошел, ткнулся носом в мою руку. Я погладил его по голове.

— Не мое дело, — сказал я вслух.

Пес посмотрел на меня так, будто не верил ни единому слову.