— Почему? — растерялся Жан.

Андрэ тоже смотрел непонимающе.

— Еблан что ли? Тут ад, йопта. Война. Я не могу столько не спать. Он развяжется и нас грохнет. Он мне был нужен для перевязки. А теперь есть ты.

Жан непонимающе смотрел вперед.

— Чо застыл-то? Я чо, не французским языком говорю? Если я его тут прирежу, будет кровь, потом вонь. И ты, дохляк, заебешься тело наверх вытаскивать. Выведи его на своих ногах и грохни там из дробовика, понял? И без фокусов — я все слышу, завтра проверю. Если что — сам тебя убью. Пошел!

Руки бельгийца были связаны за спиной, а ноги перемотаны так, что идти он мог только очень мелкими шажками. Жан шел за ним с дробовиком и не торопил. Он смотрел в спину, обтянутую бельгийским военным плащом, который сперва казался брезентом, и думал, какой же хороший плащ и как подобран по фигуре у этих бельгийцев, вроде бы таких жалких и нищих. Совсем не как старый балахон на два размера больше, что выдали Жану. Бельгиец споткнулся, перевернулся на спину и закрыл глаза.

— Да стреляйте уже, хватит, — пробормотал он хрипло.

— Я не стреляю, — сказал Жан. — Я тут по ошибке.

— Я тоже так говорил.

— Пить хочешь?

— Очень.

Жан вылил ему в рот половину фляжки, а затем вынул нож и разрезал веревки на руках и ногах.

— Он убьет вас, — бельгиец кивнул в сторону дома, растирая посиневшие ладони. — Абсолютно бессердечный ублюдок.

Жан пожал плечами.

Некоторое время сидели молча.

— Я вас знаю, — сказал бельгиец. — Вы Жан Ру, карикатурист. У меня был ваш бумажный альбом с автографом. Я потом его сжег в камине. На диске была папка с картинками «Парижского вестника». Потом стер, конечно. Вы приезжали к нам на биеннале в Брюсель, я подходил за автографом, помните? Кролика нарисовали.

— Нет, не я, — сказал Жан. — Другой какой-то человек.

Он встал, поднял дробовик и выстрелил в ночное небо.

— Всё, уходи, — прошептал Жан, когда грохот стих. — Я в дом.

— Он убьет вас или сдаст, — повторил бельгиец. — Идите со мной, я тут все минные поля знаю.

— В плен? — усмехнулся Жан. — А что бельгийцы делают с французскими оккупантами?

— Кормят, — неуверенно сказал тот.

— Столичного пропагандиста? Автора всех военных плакатов и листовок Франции?

— Обменяют.

— Так я уже здесь. — Жан хлопнул его по плечу. — Я и тут враг, и там враг. Это мой персональный ад, я на самом дне, и выхода отсюда нет.

Он взвалил дробовик на плечо, развернулся и зашагал через кукурузу к дому. И уже почти у дома споткнулся и упал, зацепившись сапогом за проволоку, дернул сильнее, пытаясь освободить сапог, и вдруг небо взорвалось, всё целиком, и перевернулось.

* * *

Над ним висело лицо — большое, угловатое, асимметричное. А может, просто в маске.

— Зажим, — командовало лицо. — Еще зажим. Зашиваю. Qui vivra verra!

Потом была палата — чистая и светлая. В окно светило уже почти весеннее солнце, а снаружи по карнизу бильярдными шарами катались голуби.

— Месье, бульон, — тормошила его молодая сестричка. — Желаете бульон, месье?

В палату заглянул парень в военной форме и с пачкой бумаги.

— Месье Жан Ру? Вам письмо, месье.

Жан вынул из-под простыни руки, еще непослушные после наркоза, и взял конверт. Письмо было от Ирэн.

«Mon cher ami! Я пишу тебе, потому что по-прежнему люблю тебя. Ты сделал мне очень больно. Tu as été horrible! Но и я была неправа. Знаешь, эти гормональные всплески на первых неделях делают женщину невыносимой, мне следовало рассказать тебе. Теперь у тебя есть дочь, она прекрасна, и мы ждем, что ты приедешь к нам. Давай оставим в прошлом ссоры и начнем все заново? Mieux vaut tard que jamais…»

И было там еще много-много строчек бесконечно милым почерком, но прочесть их Жан сейчас не мог — глаза застилали слезы.

20 апреля 2026, Сор