Жан отошел к стенке вестибюля и сел на корточки. Но вдруг вскочил и принялся махать кепкой.

— Ле Гурье! — кричал Жан. — Ле Гурье!

Ле Гурье обернулся, увидел Жана и поморщился. Но все же подошел к турникетам с той стороны.

Заготовленные слова почему-то сразу вылетели из головы.

— Извиниться пришел? — догадался ле Гурье.

— Извиниться. — Жан покорно опустил голову.

— У тебя лысина наметилась. Как я скоро будешь.

— Это от стресса.

— А помнишь, шаржи на меня рисовал?

— Извините.

— Извинения приняты, — сообщил ле Гурье. — А работы нет. Теперь все рисуем нейросетью.

Жан вздохнул.

— Но у меня же имя. Призы биеннале.

— Нейросеть бесплатная. И быстрая. Утром на работу пришел — через час новости сверстаны. Так что пардон, мон шер.

— Мне конец, — признался Жан. — У меня изъятие ипотеки. Ирэн меня бросила. Сердечный приступ был — впервые в жизни скорая приезжала. Я умею рисовать! А больше ничего не умею…

— Запишись в жандармы. Там как раз большой набор, ничего уметь не надо. Мы им рекламу делаем.

Жан смотрел на него, и ле Гурье смягчился:

— Ладно. Поговорю с отделом проп-проектов. Пьера ван дер Монта больше нет с нами, может тобой заменим.

— А что с Пьером? — насторожился Жан.

Ле Гурье поморщился.

— Враг и предатель. Я, говорит, такое не верстаю, у меня бабушка была бельгийкой. Не буду, и всё. Всех подвел. Ален позвонил в жандармерию, составили протокол: либо садишься в тюрьму Ла Санте на два года, либо рвешь французский паспорт и катись отсюда на все четыре стороны, в какую-нибудь сраную Швейцарию. Он выбрал Швейцарию. Жандармы его в поезд запихали, как был, в сандалиях и с мобильником. Говорят, в Женеве где-то прибился, нищебродит. Так что, если Ален утвердит, тебя на плакаты посадим. Ты ж не из этих? Которым вечно все не нравится?

Жан потупился и пожал плечами.

— Или ты думаешь, — ле Гурье доверительно наклонился через турникет и понизил голос, — всем вокруг нравится, что сейчас происходит? Думаешь, мне нравится? А я тоже человек, у меня тоже внуки. Но я не бегу сражаться с мельницами. Потому что мир не двоичный. Он троичный: всегда есть большее зло, меньшее зло, и есть отдельное зло — работа. Вот ее нужно просто делать и получать деньги. Деньги мизерные, сразу говорю. Потому что нейросетью рисуем. Но в карикатуру она не умеет, а иногда нужно. Ты вообще плакаты рисовал когда-нибудь?

— Разберусь, — кивнул Жан.

— Посмотри у нас на сайте айдентику. Всегда три цвета: красный, белый, синий — флаг родины. Нарисуй на пробу… — Ле Гурье задумался. — Нарисуй Леопиську. Да попротивней: нос крючком, вместо пальцев ракеты, наркоман, фашист, гей, проститутка. Придумай сюжетов разных. Подкрался, пытается расцарапать Францию. А ему жандарм серпом по… Нет, это слишком. Молотком по пальцам.

— Ракеты же там. Вместо пальцев. Взорвутся, и молоток себе же в лоб…

Ле Гурье шумно вздохнул.

— Сейчас умные не нужны, Жан. Сейчас доступные нужны. Чего молчишь? Не нравится?

— А Леописька — это кто?

Ле Гурье приспустил очки на переносицу и брезгливо глянул поверх стекол.

— У тебя и телевизор тоже изъяли? Леопольд, король Бельгии. — Он задумчиво поковырялся мизинцем в зубах. — Не, не справишься. Понимание момента нужно, нет времени объяснять. Тогда вот самое простое задание. Новая тема, только сегодня спустили. Сделай серию плакатов, слоган: «Независимой Франции — независимый интернет!» Запомнил? Смысл простой: мы великая страна, нам чужого не надо. В Бельгию не бегаем, немцев надрали еще в сорок пятом, к англосаксам ни ногой, всё у нас своё, пусть они без нас корчатся. Через две недели принесешь.

— Завтра принесу! — заверил Жан.

— Завтра не надо. Тема будущего. Не бежим впереди паровоза. Жду через две недели. Оревуар!

Но уже в полночь он сам разбудил Жана звонком.

— Жан, Жан! — кричал ле Гурье в трубку. — Слава богу, ты ответил! Бери планшеты, карандаши, что там у тебя, дуй прямо сейчас в редакцию, спасай!

— Что случилось? — не понял спросонья Жан.

— Да пиздец, простите мой французский! Отрубили иностранный интернет. А у Франции нет своих нейросетей! Прикинь! Авианосцы есть, атомные бомбы есть, а нейросетей не сделали. А мы уже расслабились по утрам верстаться, ни хрена не готово! Вызывай такси, я оплачу… Бля, и такси же не вызвать. Я пришлю машину!

* * *

Ветер бил в лицо такой мелкой крошкой, что неясно было, то ли это снежинки, то ли просто ледяные струи. Добираться до редакции по бульвару Пастера было холодно и опасно, поэтому Жан уже давно ходил маленькими улочками, знакомыми с детства. Сейчас во многих окнах не было стекол, остальные были затянуты маскировкой. Сверху между чердаками протянулись антидроновые сетки, а над ними, в смурной ноябрьской вышине зависли аэростаты заграждения с автоматическими турелями, на бортах сияли огромные надписи «На Брюссель!» Жан сам подбирал шрифт и цвета. Хотя конечно никуда они улететь не могли.

Сегюр оказался перекрыт. Тут стояли заграждения и никого не пускали — ни вперед, ни уже назад. Стоять в толпе было теплее, но Жан боялся, что помнут тубус. Наконец послышался грохот, а вскоре появились бронемашины. Они шли колонной — сильные, камуфляжные, на каждом корпусе сваркой было выжжено «Victoire».

— ВАБы идут, седьмая модель! — произнес кто-то с уважением.

— Заткнулся, блядь! — одернули его.

— Чего это?

— Болтаешь лишнее, блядь. Враги кругом.

— Пардон, — смутился тот и на всякий случай громко крикнул: — Слава Франции!

— Слава Франции! — подхватила толпа сотней глоток. — Смерть белькам!

Наконец вся колонна уехала к Дому инвалидов, а заграждения раздвинули. Через пять минут Жан был в редакции.

Все уже были в сборе — и ле Гурье, и редакторы, и верстальщики, и секретарша Амели, и цензор Ален, и даже почему-то охранник Лурье.

— Сегюр перекрывали, — объяснил Жан, но ле Гурье лишь поморщился.

— Принес?

Жан открыл тубус и с гордостью развернул макетный плакат. Все обступили редакторский стол. Вкусно запахло гуашью.

— Красивое, — сказала Амели.

— Мне нравится, — подтвердил ле Гурье.

Все одобрительно загалдели.

— Сиськи надо замазать, — вдруг отчетливо произнес Ален.

Ле Гурье вздохнул — с Аленом он никогда не спорил.

— Позвольте объяснить! — вскинулся Жан. — Это Марианна. Копия классики, двести лет символ Родины.

— Сиськи надо замазать, — без интонации повторил Ален. — Триколор сделать больше и выше. Флаг по центру палки не держат — за конец пусть держит. Имя президента пишем полностью.

— Как? — растерялся Жан.

— За Патриса, Клода, дефис, Мишеля, Андре, Дюваля, восклицательный знак.

— Не уместится же, — расстроился Жан. — Я пробовал.

— Придется уместить. Не для школьной линейки делаем щит. Для Эйфелевой башни, — он кивнул за окно, — от ног до шпиля. Что там может не уместиться?

— Попробую, — сдался Жан.

— Месье Шаброль требует показать через час.

— За час не успею!

Ален задумался и еще раз осмотрел эскиз:

— И еще вот здесь внизу написать: «смерть белькам».

— Давайте не будем? — поморщился Жан.

Ален повернулся и посмотрел на него бесцветными глазами.

— Будем, — ответил он. — А в чем проблема, напомните?

— Ну… — Жан замялся. — Зачем про смерть-то? Да еще всем. Мы же их вроде, наоборот, освобождаем. Я же почему взял за основу свободу — потому что освобождаем.

— Чего ты взял за основу? — прищурился Ален.

— Свободу. Эжен Делакруа.

— Свободу любишь, — уточнил Ален, вынул мобильник и поднес его ко рту горизонтально, как блюдце с чаем. Все знали, что у него мобильная связь есть. — В редакцию на шестой жандармов, — скомандовал он негромко и повернулся к ле Гурье: — Это ведь тот парень, который когда-то рисовал поганые картинки про Патриса Клода-Мишеля Андре и Шаброля?

— Так вы же сами их… — вскинулся Жан, но ле Гурье оттолкнул его плечом и поднял руку.

— Мы все переделаем, все правки учтем, мы…

— Кто-нибудь еще любит свободу? — перебил Ален и внимательно оглядел редакцию. — Может, кто-то за мир? Против войны? Против бомбежек?

В редакции наступила такая тишина, что стало слышно, как жужжит муха. Она гудела где-то здесь, приближаясь, становясь все громче, все надрывней, а затем вдали раздались очереди турелей, и тут Амели ойкнула и указала рукой. И все бросились к окну. Над Парижем, под серыми облаками, над стадами аэростатов, над Эйфелевой башней разворачивался большой черный самолет без иллюминаторов. Он сделал в вышине круг и вдруг сорвался в стремительное пике.

— Еба-а-а-ать! — с каким-то неуместным восхищением выдохнул охранник Лурье, уже снимая это своим мобильником. — Ну всё. Пизда Брюсселю. Теперь только ядерка.

В следующий миг в центре башни вздулся клуб огня и дыма, а после донесся грохот, звон стекол, и потянуло холодом. А за окном уже не было шпиля Эйфелевой башни — только нижний остов и дым.

* * *

Жан даже не представлял, какая это страшная штука — полиэтиленовый пакет на голове. Казалось, весь мир сжался до маленького ада и мысль была только одна: как урвать хоть глоточек воздуха. Лишь электрошокер, который раз за разом вставляли под ребра, доказывал, что он еще жив.

— Кого знаешь в Бельгии? — орал голос.

— Не надо! — кричал Жан. — Я не знаю! Я просто художник!

— Кого знаешь из шпионов? — орал голос, и шокер снова бил под ребра. — Кто подслушивает? Кто снимает? Кто записывает?

— Я не зна… Я не… я… Аааа…

— Имя, сука!

— Лурье! Лурье снимал!

Мешок с головы сняли, воздух обжег легкие.

— Кто такой Лурье?

— Охранник наш, Лурье. Снимал, как беспилотник попал в башню, обломки беспилотника, — прошептал Жан одними губами. — Но он точно не шпион, он для себя. Я просто так его назвал. Я не знаю шпионов, правда!

Под ребра снова впился шокер.

— Да оставь его, — донеслось издалека. — За этим Лурье лучше съезди.

Кто-то схватил Жана за волосы и поднял голову. Виден был только свет — глаза оставались залиты слезами.

— Теперь у тебя, парень, два варианта на выбор, — звучал рассудительный голос. — Либо на десять лет в тюрьму Ла Санте за измену Франции. Либо…

— В Швейцарию? — выдохнул Жан.

— Хуярию! Отслужить год в жандармерии. Форма, довольствие, контракт, все по-мужски. Не ссы, не в Бельгию! В патруле парижском послужишь. Выбирай, у тебя пять секунд.

* * *

— Так, — сказал капрал, перекатываясь с мысков сапог на пятки. — Кто блядь Францию не любит? На месте стой — раз-два! Остальные — два шага вперед!

Шеренга двинулась, и Жан тоже.

— Так, — сказал капрал. — Сейчас каждый блядь получит дробовик, воду, гранату и велосипед. Пиздуйте прямо через поля. Кто дойдет до кукурузного — там можно от дронов прятаться. Кто дойдет до деревни и закрепится — медаль. Вопросы?

Жан облизнул кровоточащие губы.

— Я же художник, — сказал он тихо и жалобно. — Я же могу рисовать карты в штабе.

— Это кто сейчас перднул? — капрал обернулся.

Жан не ответил.

Он молчал до момента, когда выдали велосипед.

— Пацаны! — закричал он. — Это мой велосипед!

— А это мой, — процедил громила Андрэ. — Тока ездить не умею ни хуя.

— Да нет, правда мой! Тот самый!

И тут же получил пинок сапогом по заднице.

— Вперед, ублюдки, пока нет дронов! — заорал капрал. — Кто попробует свернуть, пристрелю!

Жан вскочил в седло, пригнулся и понесся по дороге через холодный дождь. Раньше здесь был асфальт, а теперь виднелись только ямы с водой и обгорелые грузовики по обочинам. Иногда лежали тела, а может просто тряпки, Жан старался не разглядывать. Ездил он всегда неплохо, а родной велосипед придавал сил. Дроны появились одновременно с кукурузными зарослями, сзади раздался грохот и чей-то отчаянный крик, а в лицо уже били сухие стебли. Жан свалился с велосипеда и пополз по грязи — вперед, в гущу. Кукуруза была неубранной, давно высохшей, но если не вставать, закрывала от неба. Жан остановился, отломал початок, оборвал шелуху замерзшими пальцами и впился зубами в жесткую как древесина, но невероятно вкусную мякоть. Потом он заснул. А проснулся уже глубокой ночью от дикого холода. Болело все: бедро, разбитое сапогом, болело сердце, а может, просто ребра, болели стертые в кровь ноги, так и не успевшие зажить в сапогах, страшно ныли отмороженные пальцы с разбитыми в кровь ногтями. Жан снова пополз вперед, и вдруг стебли расступились — он увидел очертания дома. Самый обычный фермерский домик из темного кирпича, даже не скажешь, бельгийский или французский. Может, когда-то он был чьей-то дачей, а может, здесь хранили сельскую технику. Сейчас крыши не было, в лунном свете торчал лишь обгорелый остов. Снизу из подвала донесся стон, а затем рык — Жан узнал голос Андрэ и окликнул его.

Тремя фитилями горела окопная свеча из консервной банки с трогательной надписью «À nos garçons» школьным почерком. У стены лежало тело, накрытое камуфляжным брезентом, а рядом сидел Андрэ с большим столовым ножом в левой руке. Правой у него не было — из оборванного рукава торчали окровавленные бинты и ленты жгута.

— Герой, — похвалил Андрэ. — Я думал, такой мудак точно не дойдет. Никто больше не дошел.

— Перевязать надо? — предложил Жан.

— Завтра. Мы тут надолго, наши не скоро эти поля возьмут. — Андрэ пнул сапогом тело, а то в ответ тихо заскулило. — Вот он меня перевязал. И себя связал.

— Кто это?

— Белек. Снайпер фашистский.

— Не снайпер. Я тут по ошибке! — донеслось из-под брезента, и Андрэ опять яростно пнул его.

— Вот только встать не могу, голова кружится, — пожаловался Андрэ. — Много крови пролил. — Он хищно глянул на Жана. — У тебя какая группа?

— Вторая.

— Вот и у него вторая. Мне нужна четвертая, — Андрэ опять пнул брезент, но уже совсем слабо. — Слышь, как там тебя, Жан?

— Жан.

— Жан, пока ночь, выведи его в поле и пристрели.