Наконец участковый Иван Яковлевич Процко собрался заняться бабкой Ульяной. Накануне вечером он обо всем договорился со своим помощником, нештатным уполномоченным Николаем Михайловичем Лебедевым. Николай Михайлович долгое время работал мастером на заводе, а в прошлом году вышел на пенсию. Поначалу очень скучал и даже прихварывал, а потом напросился к участковому в помощники. Знали они друг друга давно. Завод, на котором работал Николай Михайлович, всегда присылал дружину в район рынка. Бессменным командиром этой дружины был Николай Михайлович. Человек добросовестный, смелый, на него можно положиться.

Наутро, в половине восьмого, как договорились, уже стояли на трамвайной остановке. Небо затянуло темными тучами, с которых северный ветер нет-нет да срывал мелкий дождь.

— Не придет сегодня твоя бабка, — сказал, поеживаясь под плащом, Николай Михайлович. — Не дотащить ей мешок с семечками… Отсырели за ночь, тяжелые…

— Да-а, погодка нелетная. Добрый хозяин собаку во двор не выгонит, — в тон ему ответил участковый.

— Так то добрый… — Невнятно произнес Николай Михайлович, загораживая спичку от ветра и прикуривая. — Что-то мало их, добрых, осталось…

— Ты это про что? — насторожился участковый.

— Да так, на заводе вчера был, — неохотно пояснил Николай Михайлович. — Забор повалился со стороны улицы Пушкина. Неделю лежит. И никому дела нет. Лежит он и пусть себе лежит. Хоть бы охранника выставили. Каждый, кому не лень, шастает по территории. Я — к главному инженеру. Тот: знаем, принимаем меры. И все. Чего ж неделю меры принимать? Забор из плит. Столбы укрепили, плиты краном поставили…

— А тебе-то какое дело? Ты на пенсии. Вот и отдыхай давай, — поддел его Процко.

Николай Михайлович обиженно поджал губы. Помолчали. Участковый глянул на часы:

— До восьми подождем, не будет, значит, все. Зря побеспокоил тебя. Мне еще в отдел нужно зайти, у дежурного материалы посмотреть. Ночью кто-то в пивной ларек ломился. Сигнализация сработала. И чего там брать?

— А в аптечные киоски лезут…

— Там другое… — начал участковый, но вдруг схватил Николая Михайловича за руку и оттащил за угол.

— Смотри, бабка Ульяна, невзирая на погодные условия, без пяти минут восемь, как на работу… На «Жигулях» подкатила. Ну-ка, посмотри номер, а то я без очков не вижу.

— Эх ты, а еще страж порядка, — беззлобно подковырнул его Николай Михайлович. — Сорок пять — восемьдесят три, серия АВ. Понял?

— Две буквы не бывает. Смотри впереди цифр еще одну букву, маленькую. Значит, машина личная. Может, калымщик…

— «С» впереди у них, понял?

— Понял-то, понял, — пробормотал Процко, записывая номер. — Только нам теперь уже обязательно мокнуть придется, — поежился он, поглядывая на небо.

— Почему это? — удивился Николай Михайлович. — Заберем бабку и все.

— Нет, нужно, чтобы она поторговала. Свидетелей задокументировать. Желательно побольше. А то всякое бывает. Пойдет бабка в отказ — я не я, и семечки не мои… Вон женщина взяла полный целлофановый мешочек. Иди за ней. За углом узнай, сколько взяла и почем. Адресок запиши.

Торговля у бабки Ульяны шла бойко, несмотря на непогоду, потому-то уже через полчаса у участкового набралось десятка два адресов покупателей.

— Пожалуй, хватит, — решил он.

Подошли к бабке Ульяне:

— Здравствуйте, участковый уполномоченный Процко, — представился Иван Яковлевич. — Прошу пройти с нами.

Бабка Ульяна обмерла и несколько секунд находилась в неподвижности, потом засуетилась, хватаясь то за мешок, то за приготовленные из газеты кульки. Видя, что посетители рынка стали обращать на них внимание, Николай Михайлович подхватил мешок на плечо, участковый взял бабку за локоть.

В кабинете бабка Ульяна попросила воды и заплакала. Заплакала, как плачут старухи, неслышно, с плотно сжатыми губами, часто вытирая слезы крепко зажатым в кулаке платком. Потом, немного успокоившись, проговорила:

— Отпустил бы ты меня, милок. Вот те крест, больше никогда не приду, — она неумело перекрестилась и уставилась на Процко покрасневшими от слез глазами.

— Отпустим, конечно, — устало проговорил тот.

— Вот спасибочка. Дай бог тебе здоровья, милок, — бабка засуетилась, собираясь уходить.

— Подожди, мать, ты вот что скажи — кто это тебя на «Жигулях» подвозил? — задержал ее вопросом участковый.

— На базар-то? — уже веселее переспросила бабка Ульяна. — Так это ж зятек мой — Пропастимов Сергей, — и добавила, тяжело вздохнув: — Пропасти на него, паразита, нету…

— Что так?

— Да как же, милок? Из-за евойной машины клятой ты и поймал меня. Позору-то сколько…

— А поподробнее можно? — попросил Процко.

— Отчего же нельзя? Жила я в домку своем, вместе с дочерью. Старик-то помер у меня давно. Двадцать лет уж скоро. А пять годков тому и зятек нашелся. Привела доченька. Одна она у меня на всем белом свете. Выучила я ее. Институт она закончила. Хорошая девка. И все как у людей… — бабка Ульяна уселась поудобнее, развязала под подбородком платок, сдвинула его немного назад, положила руки на колени и продолжала: — Год аль полтора прожили хорошо. Уважительный он, зять-то, был. Культурный. Буфетчиком в ресторане работал. А тут у него мать и помри, да и оставь ему квартиру…

— А до этого он с вами жил? Не с матерью?

— Со мной, милок. Со мной. Мамашу-то свою он то ли побаивался, то ли стеснялся. А может, она знала ему цену… У меня они жили. А как евойная мать померла, съехали они от меня. Но проведывать проведывали, а как же? Раза два, а то и три в неделю. И все то с цветами, то с конфетами. И вот, не он — он поначалу молчал, — дочь заговорила: переезжай мама к нам. Раз, да другой, да десятый… Я и говорю, а он-то, Сергей, как? Не супротив? Тут и он стал говорить — пожалуйста, мол, не стесните, рады будем. Ну, я и решилась. Куда мне одной-то? Продала домок за пять тысяч. Себе одну оставила на смертный день. Пензию я семьдесят рубликов получаю. Хватит мне. А остальные — четыре — молодым отдала, им жить. Вот оттуда и началось. Зятек мой разлюбезный машину захотел купить. Захотеть-то захотел, а где взять? На производстве ему не вырешут. Да и производство, так… Не завод же. Знать, надо с рук покупать. А с рук, милок, она чуть не вдвое дороже. Денег не хватает. Он и стал подбиваться к моей тысяче. Куда она мне? Отдала. Поди, думаю, не хуже людей похоронят. Все одно не хватает. Назанимался мой зятек по горло. Вот так, — она подняла руку, показала ребром ладони, и рука снова бессильно упала на колени. — Купили машину. Ладная машина. Красивая. Вот на этой красивой он и погуливать зачал. Гулять-то гуляй, а долги отдавать надо. Где деньги взять? На работе полез не туда — выгнали, хорошо хоть не посадили. Стал он дочь донимать — не экономно живешь, много денег тратишь. Поколачивать стал. Как только меня нет, он ее шпыняет. Из квартиры гонит. А куда нам? На улицу? Вот я и стала подумывать — как бы его ублажить, да дочери счастье вернуть. В войну я нет-нет — семечками торговала. Нужда заставляла, чтобы с голоду не помереть. А тут от богатства. Вот она, жизнь-то… Где семечек взять? С деревней уж давно не знаюсь. Поехала. Найду, поди, кого… Приехала, а времена не те. Нет в деревне семечек, не до них сейчас. Пшеница — пожалуйста. Комбикорм есть. А семечек нету. Хоть и сеют, а все на силос гонют. Вернулась не солоно хлебавши и говорю своему зятюшке-батюшке, так, мол, и так, хотела помочь, да не вышло…

Молчал участковый, молчал Николай Михайлович. Дождь бил в стекло. Первым опомнился Процко:

— Ну, а где же вы все-таки семечки достаете?

— И-и-и, милок, в городе семечек полно, и далеко ходить не надо. Через два квартала от нас магазин коопе… этот, потребительский.

— Кооперативный, — подсказал Николай Михайлович.

— Во-во! Зятек мне его нашел, магазин этот, привел к директорше, говорит — как за себя ручаюсь. Так и пошло-поехало. Только несильно сподручно все: и сей, и мочи, да еще за мешок десятку сверх плати…

— А сеять зачем? — не понял Николай Михайлович.

— А как же, милок, что ж продавать такие, как в магазине? Там уж больно мелкие. Вот и сеешь. Что покрупнее отбираешь… Ведь за стакан по двадцать копеек берешь…

— Мелкие нельзя продавать? — опять не понял Николай Михайлович.

— Почему нельзя? Можно. Да стыдно перед людями-то… — тяжело вздохнула бабка Ульяна.

— А мочить зачем?

— Это я не для себя, милок, для магазина. Для веса…

— Ну, а зять где сейчас работает?

— В этот же магазин устроился. Числится грузчиком, да грузит не то…

— Как так?

— В полюбовниках он у директорши состоит. Вот так! Ни стыда, ни позору нету. Ей-то уж под пятьдесят, а ему — тридцать один. Она его замом хочет сделать, да начальство разрешения не дает. Какие-то грехи по старой работе не пущают. А коль сделает его замом, он ее быстренько спровадит, куда Макар телят не гонял. Сейчас уж говорит — скоро денег море будет. Как бы в этом море не потонуть…

Участковый слушал бабку Ульяну, а сам чертил карандашом на листе бумаги квадраты и треугольники, между которыми поглядывали цифры: «1 кг — 14 стаканов. В мешке — 29—30 кг. Стакан — 20 коп. Мешок — 80 руб… Итого: бабке с мешка 28 рублей. Шесть дней на 28… Это за неделю… О-го-го!»

— А на сколько граммов намокает килограмм семечек? — спросил он сердито.

— Как мочить. Если ведро с водой на ночь поставить, то два килограмма на мешок. А если высыпать, да брызгать — то и поболе…