Витька Кротов очнулся в больнице. Страшно болела голова и все тело. Полоса везения круто свернула в сторону еще позавчера. Все нормально было. Три ящика масла он продал. Правда, с третьим заминка небольшая вышла. Осталось несколько пачек и — на тебе, старикан какой-то. Сначала хотел купить, потом что-то в нем пересилило. «Краденое, — кричит. — Иначе бы он так дешево не продавал. Вор!» — и пальцем скрюченным тычет Витьке чуть не в морду. Ох, ткнул бы его Витька, да народу много. И еще на шум подваливают… Сунул Витька остатки масла ханыжке одному знакомому и ходу. Пусть и он попользуется от Афанасия Никитича щедрот. Витька не в обиде. И так поболе двух сотен взял. И еще два ящика осталось.
Но только Витька в дыру пролез, как понял — беда! Не было пустых ящиков у забора, естественно, не было и полных. И пока он оглядывал с тоской место, где совсем недавно, какой-то час назад лежали неполученные полторы сотни, как сзади его схватили за руки, за запястья, да так больно, что он невольно вскрикнул. Оглянулся — Иваныч, рот в ехидной улыбке растянут, губы словно две ниточки и глазки веселенькие…
— Ищешь чего? — спрашивает.
— Ничего не ищу. Пусти, — попробовал освободиться Витька. Куда там, как клещами. — Кончай шутить. Больно.
Тут из-за двери Рябой высунулся. Схватил Витьку за шиворот и, как котенка, в склад поволок. Афанасий Никитич сидит за столом, чистенький такой весь, смирненький: на голову венок возложить — истый Иисус Христос.
— Отпустите его, — говорит, а глаз не поднимает. В тетрадку свою секретную смотрит. Все он туда записывает.
Рябой промычал что-то, но отпустил.
— Что же ты, Витя? Как смог ты так-то? — спрашивает Грущев, а в глаза все одно не смотрит.
Притворился Витька дурачком и попер в наглую:
— А в чем дело, Афанасий Никитич? Что за произвол такой? — а сам подумал: «Все отрицать буду! Никто не докажет. Ничего не знаю. Ведать не ведаю. А деньги?!» — ужаснулся он и схватился было за карман. Заметили. Рябой шею сжал, Иваныч карманы вывернул, на стол выложил…
— Как же так, Витя? — опять Грущев. — Я же тебя, можно сказать, от беды спас, из петли вынул… Накормил. Работу дал. А ты…
Молчит Витька. Стыдно, конечно.
— Ну, один ящик украл, подкормиться решил — не возражаю. Дело житейское. Хотя попросил взаймы — я дал бы. А может, и подарил что… Я добрый… Но пять ящиков… — Он наконец поднял глаза на Витьку и, помолчав, добавил: — Иди в отдел кадров. Забери свои документы. Отпускаю без наказания, иди.
Витька боком-боком. А что, могут и поддать. Обошлось. Затопали только, засвистели, да заржал Рябой, словно жеребец стоялый.
В отделе кадров сразу документы в руки — пожалуйста! Глянул Витька, а в трудовой книжке даже записи нет, как была тридцать третья, так и есть… Возмутился: это что такое?! А бабенка ихняя:
— Или уходи, или в суд передадим.
Плюнул Витька и ушел. Вот ироды, совести ни на грамм. Хорошо хоть деньжата остались, не все пропил. Пришлось на пивко переходить.
Но и тут не повезло. Участковый прицепился:
— Кто такой? Документы! Почему в рабочее время около пивного ларька отираешься?
В кабинет к себе привел. Допытываться стал. Витька сказал, что выгнали его с автобазы по статье, поэтому не может устроиться на работу. Ягненком прикинулся и уже подумал: проскочил. Ан нет!
— Где масло брал? — как обухом по голове.
Пришлось рассказать все. Сначала вкратце, затем подробнее. Потом участковый позвонил куда-то. Минут через двадцать еще один тип приехал, в штатском, тот — ухо с глазом, заставил раз пять повторить и особенно интересовался теми тремя рублями, что Грущев грузчикам каждый день дает. Да и самим Грущевым тоже…
Витьке что скрывать? Рассказал все как было. Всю правду. Ничего не прибавил. Ну, разве самую малость, про Рябого и Иваныча. Что, кроме трешки, они еще и по две пачки масла домой каждый день таскают. А что, не может такого быть? По одной — уж точно. По их мордам видно. Такие морды честным трудом не наешь. А коньяк французский пили перед обедом, сам видел и сам пробовал. По полстакана Грущев наливал. Новая марка какая-то пришла…
Ну, поговорили. Взяли подписку, чтобы на работу устроился, и отпустили. Пришел Витька домой, и такая обида на всех взяла… Чем он хуже других?.. Аж слезы на глазах, вот как расстроился. Не выдержал — пошел к соседу. Ну-ка, выходи, Афанасий Никитич, поговорим! Позвонил. Долго через глазок его разглядывали. «Гляди-гляди, — думал Витька. — Я тебе сейчас гляделки-то вправлю, навек запомнишь…» Открыл Грущев. Но в комнату не пускает, на вытянутой цепочке держит, словно собаку какую. Ну, что же, на, получай! И сказал небрежно:
— Обэхеэсес вами интересовался. Очень… — и пошел назад, к своей двери, но не выдержал, добавил: — Так что ждите гостей. Это я вам говорю — Витька Кротов.
Долго ответного визита ждать не пришлось. Минут через десять — звонок. Открыл — собственной персоной Грущев Афанасий Никитич, да с бутылкой. На бутылке этикетка нерусская, поди со склада, откуда же еще… Со своим стулом. «Давай, — говорит, — мировую. Не потому, что милиции испугался. Мне ее нечего бояться. Просто тебя жалко, опять каждый день пьяный, пропадешь…»
Выпили. Витьку развезло. Помнит только, что Грущев еще за бутылкой ходил, звал опять на работу, сто рублей всучил. И все пытал, кто тот в штатском был, о чем спрашивал…
Не пошел Витька на работу. Решил еще денек покуражиться. И потом — целая сотня неразменная в кармане. И пошел Витька по дружкам…
Вечером домой уже направлялся. Смеркалось. За ларек зашел по малой нужде. Тут и… мешок на голову… Больше ничего не помнит. Ни кто бил… Ни кто сбросил с набережной в воду… Ни кто вытащил… Кажется ему, будто Иваныч тоже причастен. За руки его таким же манером схватили, как тогда у склада. За запястья, да крепко… Но это только так — подозрения. Об этом он даже следователю не сказал. Знает — только скажи — затаскают. А кто виноват? Виновата судьба разнесчастная. Не везет Витьке в жизни.
И вдруг голос знакомый: «А где Кротов лежит?»
Катерина! Дернулся. Чуть сознание от боли не потерял. Не узнает!
— Вот он я — Кротов, — прохрипел Витька. Испугалась Катерина, чуть сумку из рук не выронила.
Подошла осторожно, на краешек кровати присела, видно плохо ей стало, но крепится. Руку Витьке гладит. Молчит.
— Как узнала? — спрашивает Витька, хотя догадывается: Афанасий Никитич, кто кроме.
— Участковый меня нашел — Иван Яковлевич, — вымолвила наконец Катерина. — Сначала строго так: почему, мол, мужа бросила? Даже покрикивать стал. Маманя вступилась за меня, так он ее за двери выпроводил. Я перепугалась, думала, может, натворил чего да посадили тебя… А он говорит: «Несчастье с ним, с тобой, значит, в больнице лежит». Сказал куда идти и просил передать, что работу тебе подыскал.
Витька хотел сказать что-то, да Катерина расплываться вдруг стала. Дыхание перехватило. Слышит только:
— Домой заходила. Кошка у двери просится, мяучит. Впустила ее. Сегодня белить начну в комнатах…
— Вернулась, значит, — прошептал Витька.
— Ну, а куда я от тебя денусь? Не пил бы только… — Катерина платочком глаза вытерла.
— Я про Мурку…
— Вернулась-вернулась, — встревожилась Катерина.
— Вернулась… — шептал Витька. — Значит, должно повезти…