Юрий Петрович очнулся от воя сирены. Открыл глаза. Над ним склонилась незнакомая пожилая женщина в белой косынке.

— Где я? — спросил он и попытался подняться, но вскрикнул от внезапной боли.

— Где я? — переспросил строже, уже догадываясь о случившемся.

— Лежите. Вам нельзя двигаться, — сказала женщина и вытерла ему лицо. — Потерпите, скоро больница.

— Сильно? — спросил он охрипшим голосом.

— Нормально, — односложно ответила женщина. — Закройте глаза и постарайтесь отвлечься.

Юрий Петрович послушно закрыл глаза…

Рая не пришла и он долго не мог заснуть. Сегодня ее особенно не хватало. Вспомнил, как они познакомились. Их нечастые встречи. В глубине души он понимал, что ждать больше нечего, но сердце не соглашалось. И он не выдержал, встал, оделся и вышел на улицу.

Шел третий час ночи. Накрапывал дождь. Небо было темным и не просматривалось, отсеченное светом уличных фонарей. Такси, как назло, не было, и Юрий Петрович пошел пешком. И пока шел, перебрал в памяти дни их встреч. Набралось немного. Все некогда… Вел он себя с Раей нормально, ну не маленькие же они, ей-богу…

Юрий Петрович искал и не находил своей вины. Может, бывал чуть холодноват… Ну, занят он. Совещания. Нервная работа. Ей вечно приходилось ждать. Поэтому чаще всего они встречались у нее. Ну, почему?! Впрочем, это уже не меняет дела. Факт остается фактом: она избегает его, а он без нее не может.

Что значит — «не может»?

Почему он, уважаемый, да-да, уважаемый в городе человек — он это знает — должен идти сквозь дождь через весь город, за полночь, а у него завтра с утра важное совещание и голова нужна светлая, и нервы железные?..

Юрий Петрович с силой втянул сквозь плотно сжатые зубы воздух. Сегодня нужно положить конец этой неизвестности. Хватит. То, что Рая говорит по телефону, еще ничего не значит. Пусть она попробует сказать в глаза…

Юрий Петрович вошел в подъезд и остановился в нерешительности. Вдруг подумалось: «А если все?.. — Ему захотелось оттянуть развязку, да и не верилось. — Не может быть! Дурит баба».

Лампочка в подъезде горит только на втором этаже, около ее двери. Юрий Петрович поморщился. Вдруг кто-то из соседей узнает его?.. Скажут, в такой час — заместитель председателя горисполкома… Пусть! Он решительно поднялся по лестнице и нажал кнопку звонка. Позвонил еще раз, еще… Никакого ответа. И тогда он понял, как ему тяжело. Так тяжело, что захотелось опуститься прямо вот здесь, перед дверью, на круглый, сплетенный ее руками коврик и завыть по-собачьи…

Медленно, надеясь, что дверь все-таки откроется и его окликнут, он стал спускаться по лестнице.

Выйдя из подъезда, Юрий Петрович оглянулся на темнеющие окна, и ему показалось, что на кухне кто-то стоит, но присмотревшись, понял — это мокрые блики. Ему захотелось вернуться, позвонить еще, подождать, но он пересилил себя и пошел прочь. Пошел решительно, быстро, подставляя лицо холодным каплям дождя.

Утром в восемь позвонил в гараж: как только появится его шофер, пусть едет к нему немедля. Побрился. Выпил большую чашку крепкого кофе. Надел серый костюм, в котором когда-то в первый раз увиделся с Раей. Выглянул в окно. Машины не было. И он стал мерять комнату маленькими, нервными шагами…

Тогда он уже год жил без жены. Марина поняла, что уговорами не подействуешь на ослиное упрямство мужа, укатила одна к своим родителям в Ленинград. Поначалу Юрий Петрович вздохнул с облегчением. Не будет донимать разговорами о переезде, о красотах Ленинграда, не будет мелких ссор из-за этого, ребячьих бойкотов и мелких обид. Теперь можно не торопиться домой вечерами, а работать, как он любил говорить, до упора. Детей у них не было. Так что в принципе и жалеть не о чем. Но странное дело, за год одиночества появилась какая-то душевная боль. Стал он чувствовать себя неуверенно, чего-то ему постоянно не хватало, даже тех же мелких ссор. Правда, сумасшедшая работа особенно не оставляла времени для нытья, но в редкие свободные вечера было тяжело.

Потому-то, только бы не домой, он и согласился поприсутствовать на партийном собрании на хлебозаводе, хотя куратор там другой, и можно было ожидать трудных вопросов. Не хватало мест в детских яслях-садах, непростительно затянулось строительство жилого дома…

Бояться сложных вопросов не в характере Юрия Петровича. В день собрания, с утра он заехал на строительство и понял, что до снега закончить пятый этаж и закрыть крышей дом не успеют. Не хватает кирпича, рабочих перебросили на другой объект. И потянулась известная цепочка: позвонил директору кирпичного завода, тот в крик: не успевает обеспечить стройки, указанные в первом списке горисполкома. Отдел капитального строительства тоже не помощник, ждут кирпич по железной дороге, вот тогда, может быть… На вопрос «Как скоро?» только вздохнул: «Кто его знает, как отгрузят…» Вот так и работаем. Сделал пометку, сказал секретарю — через месяц напомнить. Вызвал заведующего гороно, уговорил дать десять мест в детсаде из резерва. Все же не с пустыми руками.

Собрание шло тихо. Никто ничего не просил, не требовал, не кричал… «То ли уж не верят ни во что? То ли боятся?» — думал Юрий Петрович, сидя в президиуме и глядя в зал. И сам себе ответил: «А чего им бояться? Жить очень богато стали, потому никто и никого не интересует. Из-за этого собрания пошли такие тягучие, беззубые, сонные. А повестку-то какую мы предлагаем? Производственные вопросы! Эти производственные вопросы и на работе надоели всем хуже горькой редьки. Вот в третьем ряду женщина спит. И дальше… Нет, не производственные вопросы нужно решать на собрании, или не в первую очередь, а общественные, такие, чтобы за сердце брало, за живое задевало… Подкинуть разве идею организации детского сада при заводе, да еще на общественных началах? Найдут пару комнат, столовая у них приличная… Как только вопрос о детсаде зададут, я им сразу…»

Юрий Петрович говорил коротко, сжато. Уставшие люди невнимательно выслушали информацию о положении в городе. Несколько оживились, когда он рассказал о судебном процессе над расхитителями государственной собственности на межрайбазе крайпотребсоюза. Но многие наверняка знали об этом или слышали, судебный процесс открытый, показательный. Вопросов не задавали совсем. Делать нечего, пришлось спросить самому:

— А что детскими садами все дети обеспечены? Почему молчите?

— Толку-то, — кто-то крикнул из зала. — Поди, из кармана не выложишь…

И тогда Юрий Петрович выдал идею, а десять резервных мест приберег, найдутся победнее… Проснулись. Зашумели. Руками замахали…

— Горисполком со своей стороны окажет поддержку, — сказал и сел. И тут же увидел укоризненные взгляды директора и секретаря парткома. Почему-де сначала с ними не посоветовался. «Ничего, подключайтесь на ходу, а то начнете — как, да почему, да откуда это, да кто разрешил… Экспромтом лучше…» — довольно улыбнулся и обвел победным взглядом забурливший зал. Вот тут он и заметил устремленные на него со второго ряда глаза. Он посмотрел внимательнее. Глаза спрятались, прикрылись ресницами. Он решил проверить — отвернулся, потом снова посмотрел, — женщина во втором ряду, он успел поймать ее взгляд, покраснела и потупилась.

До конца собрания Юрия Петровича не отпускало чувство приподнятого настроения. Ему хотелось сделать еще что-то, хотя бы для этих глаз… Он даже подумал, уж не отдать ли те десять мест, но вовремя спохватился: «Этим проблему не решить, а накал по созданию общественного детского сада снизится, — и усмехнулся: — Как петух, зачертил крылом…»

После собрания секретарь парткома оставил членов бюро, чтобы обсудить в узком кругу предложение Юрия Петровича. И тот к своему удовольствию увидел здесь те же глаза. Они принадлежали хрупкой, миловидной женщине с печальным лицом и длинными русыми волосами, свободно спадающими на плечи. Директор завода, очевидно, наблюдавший за ним, на правах старого знакомого, сказал шепотом:

— Зовут Раиса Трофимовна. Между прочим, незамужняя. Видишь какие кадры… — и добавил: — Проводи ее домой.

— А как? — спросил Юрий Петрович, чувствуя, что краснеет. Надо же, такой дурацкий вопрос.

— Я все устрою, — сказал директор и включился в спор.

Юрию Петровичу стало неловко. Он хотел сказать директору, что не нужно ничего устраивать. Но тот был все время занят, да и как-то неудобно. «Может, забудет?» — подумал он, но про себя отметил — очень уж не хотелось, чтобы директор забыл.

Когда выходили к проходной, директор придержал Раису Трофимовну и Юрия Петровича за локти:

— Надеюсь, что заместитель председателя горисполкома подвезет нас до дому, — получилось естественно.

Рая работала лаборанткой. Жила на другом конце города в двухкомнатной квартире вместе с девятилетним сынишкой. Юрий Петрович пытался найти с ним общий язык, но тот дичился и убегал в соседний подъезд к бабушке. Если по-честному, то не сильно Юрий Петрович и старался, потому как понимал, что Рая ему, естественно, не пара. Уж слишком домашняя какая-то… Ничего яркого. Ну, нравится, так мало ли чего… Когда же заметил, что она ждет от него предложения, стал сдержаннее. «Для нее, конечно, я — выгодная партия, — так думал Юрий Петрович. — Но мне… Серенькая она для меня. Вот Марина была… Впрочем, все это временно. Один живу, вот и потянуло к женщине. Естественно…» — и не удивлялся такой циничности.

Однажды Рая сказала:

— Мне сегодня сделали предложение.

Сказала и отвернулась, словно мнение Юрия Петровича она заведомо знала и оно ей было абсолютно безразлично.

— И кто, если не секрет?

— Наш главный механик.

— Ну, если главный… Куда уж нам, — съехидничал Юрий Петрович.

Он-то понимал, с какой стороны она заходит, зачем говорит все это. «Ишь, и глазки потупила…»

— Жена у него умерла. Дочка четырнадцати лет… Непьющий…

— Намного он старше? — спросил Юрий Петрович, лишь бы не молчать.

— С одного года вы…

«И возраст к месту приплела… — отметил он. — Все продумала…»

— А зачем ты мне это говоришь?

— Советуюсь. Ты самый близкий человек. Одной век вековать трудно. Да и сын у меня. Ему отец нужен…

— Соглашайся, конечно. Когда-то еще главный попадется и попадется ли… — Юрий Петрович, надув по-мальчишечьи губы, стал собираться домой. Рая его не остановила, и он обиделся окончательно.

Прошло две недели. Юрий Петрович не выдержал, позвонил ей на работу:

— Привет! — как всегда начал он.

— Привет.

— Как ты сегодня?

— Ты о чем?

— О встрече.

— Никак.

— То есть?

— Никак! — твердо повторила она, и Юрий Петрович почувствовал смутное беспокойство.

— Я за тобой заеду?

— Нет.

— Почему?

— Я выхожу замуж.

— Ну, Раечка. Я так по тебе соскучился, — стал подлизываться он, но весь сжался, чувствуя беду.

— Ты сам советовал — когда-то я найду еще главного, да и найду ли…

— Прости, я пошло пошутил.

— Нет, ты говорил серьезно. И я обещала человеку. Мы уже подали заявление. Больше мне не звони. Прощай, — и положила трубку.

Если бы сейчас, сию минуту в его кабинете разверзся пол, Юрий Петрович удивился бы меньше. «Вот тебе и Раечка! Вот тебе и серенькая!.. А ведь говорила, что любит…»

На следующий день он позвонил снова. Но Рая не стала с ним разговаривать, а потом вообще перестала подходить к телефону. Насмешливо, издевательским тоном отвечала какая-то женщина, мол, Рая с вами разговаривать не желает и не звоните. Но он был упорен. И наконец услышал в трубке Раин голос.

— Чего ты хочешь? — спросила она устало.

— Тебя, естественно, — ляпнул он и возмутился. — Ты долго будешь меня мучить?

— Я тебя не мучаю. Я вышла замуж. И прошу тебя, не звони больше, не позорь меня.

Это было вчера.

Юрий Петрович подошел к окну. Машина стояла у подъезда. Было четверть девятого. Шофер Костя, молодой, черноволосый, разбитной, сделав постную мину, стал объяснять, что заходил к старшему сыну в школу, к классному руководителю. Но если бы он знал…

Юрий Петрович злился на него, хотя понимал, что зря злится. Шофер безотказный, если нужно, в любую минуту…

Лишь бы успеть застать ее дома. Сегодня пятница… Сегодня она берет пробы с десяти. Сына ведет в музыкальную школу…

Как все это произойдет? Что она скажет ему? Неужели это правда? Не может быть.

Наконец ее дом. Юрий Петрович, шагая через ступеньку, рванулся вверх, и за пролетом увидел Раю. Она стояла у своей двери в халатике и домашних шлепанцах, с подвязанными косынкой волосами. У него пропал голос.

— Мне нужно многое сказать тебе… — прошептал он, крепко прижимая ее к себе.

— Нет, — она попыталась вырваться из его объятий.

— Почему? — все так же шепотом спросил он.

— Я тебе уже объясняла. Поздно.

И он вдруг понял и весь напрягся — тот здесь, у нее. И ночью был здесь. Она просто не открыла. Стояла у окна на кухне… Он рванулся к двери, но она не пустила, сказала строго:

— Не позорь себя, не забывай, кто ты… Не приходи сюда больше. Никогда.

Юрий Петрович сник, повернулся и побежал к машине. Хлопнул дверцей.

— Гони! — крикнул и добавил: — У меня в девять важное совещание. Нужно успеть.

И на самом деле у него назначено на девять важное совещание. Но он как раз об этом не думал. Он вообще сейчас ни о чем не думал, только стучала в голове угроза: «Пожалеешь еще! Пожалеешь!»

Костя гнал машину, изредка бросая взгляды то на шефа, то на часы. Минутная стрелка упорно тянулась к двенадцати. Перед перекрестком пришлось тормозить, загорелся красный сигнал светофора. Юрий Петрович словно очнулся:

— Вперед! — закричал он. — Жми! Проскочим!

Костя даванул газ, и Юрий Петрович вдруг увидел стремительно надвигающийся на него самосвал, услышал скрежет тормозов… Удар… Вой сирены.