Жизнь — банк; рок мечет, я играю,

И правила игры я к людям применяю. 

Михаил Лермонтов. МАСКАРАД

О князь, наперсник муз,

Люблю твои забавы;

Люблю твой колкий стих

В посланиях твоих,

В сатире — знанье света

И слога чистоту,

И в резвости куплета

И гриву остроту. 

Александр Пушкин. ГОРОДОК

Отставной секунд-майор Сергей Иванович Грибоедов был авантюрист, картежник и пьяница. Пороки, усугубленные слабоволием. превратили его в абсолютное ничтожество. Это выявилось не сразу, но в полной мере, и благополучная поначалу семейная жизнь Грибоедовых пошла под откос. Супруга Сергея Ивановича — Настасья Федоровна оказалась женщиной с характером и при содействии брата Алексея крепко взяла управление домом в свои руки. Больше того: тонкими маневрами в распоряжении Грибоедова оставили самые скудные средства, явно недостаточные, чтобы дать развернуться дурным наклонностям.

После этого существование Сергея Ивановича в родных стенах стало бесправным и совершенно невыносимым. Никто, конечно, не выгонял его на улицу, но он сам старался не попадаться жене на глаза: уезжал чуть свет и являлся за полночь, а то и вовсе исчезал на несколько дней. Лишь изредка, когда Настасья Федоровна отправлялась в гости, Грибоедов позволял себе побыть полновластным хозяином и успевал за недолгие часы превратить фамильный особняк в натуральный вертеп.

Вторую половину марта и весь апрель в Москве шли торжества, посвященные коронации нового императора Павла I, и в один из дней Настасья Федоровна получила приглашение на бал к московскому главнокомандующему Измайлову. Накануне Сергей Иванович загулял в загородном кабаке, заигрался в фараон и вдрызг продулся. В последние дно талии^{5} он расстался с дрожками и верхним платьем и, как был в одном сюртуке, вышел в нетеплую апрельскую ночь. По случаю празднества в честь государя, которое устрашал в близком Останкине граф Шереметев, дорога была освещена горящими смоляными бочками.

Вскоре, на первую удачу Грибоедова, со сторожи Останкина показалась карета; он закричал, замахал руками и уже через пару минут сидел напротив князя Дмитрия Петровича Горчакова. Знакомство его с князем было давнее, но прервавшееся — последние годы Горчаков почти безвылазно жил в деревне и о похождениях Грибоедова знал вряд ли, и это была вторая удача.

Сергей Иванович утвердился на мягком сиденье, вмиг оценил ситуацию и, не моргнув глазом, сплел подробный рассказ о том, как только что насилу отбился от разбойников — лишился экипажа и кошелька, но, благодарение фортуне, остался жив.

— Вот, князь, история, достойная вашего пера! — заключил он свое вдохновенное повествование. — В сердце страны, в самой, можно сказать, Белокаменной, потомок древнего рода не может чувствовать себя в безопасности. Взывать к властям бесполезно, но, слава Богу, есть еще на Руси люди, которые слышат и которых слушают, и вы, князь, из таких людей. Ваше слово творит чудеса! — Грибоедов поймал кураж. — Умоляю вас, переложите мою историю рифмами! Вслух ваши стихи произносят редко, ибо опасаются их остроты, но мало кто их не знает!

Князь был поэт-сатирик, по меткому определению читающей публики — «русский Ювенал», к тому же с репутацией вольнодумца и вольтерьянца. Стихи его расходились во множестве списков, но почти не печатались — издатели, боясь последствий, шарахались от них, как от огня.

— Возможно, возможно, что стихи мои знают... — ответил Горчаков, теряясь под напором неожиданного собеседника. — Но вы... э-э... э-э... мне льстите...

Грибоедов сообразил, что князь не помнит его имени, но не сделал попытки ему помочь.

— Нет читающею человека в России, который не знает ваших стихов! — с нажимом продолжил он и прочитал по памяти:

— Тут я, пожалуй, хватил через край, — сказал Горчаков. — Хотя не скрою, приятно, что вы помните...

Ему было трудно собраться с мыслями. Нестерпимо болела рука, переломанная семь лет назад, во время штурма Измаила, в нескольких местах и с тех пор напоминавшая о себе в самые неподходящие моменты; при взятии турецкой крепости князь отличился не только раной, но и храбростью, которую Суворов отметил в донесении императрице.

Из-за внезапно нахлынувшей боли Горчаков покинул шереметевское торжество, когда оно только набирало ход. Сейчас горизонт позади его кареты озарялся буйным фейерверком. Граф Николай Петрович Шереметев, обожавший расточительные гуляния, на сей раз превзошел сам себя. При подъезде к Останкину перед государем пала ниц роща и открыла вид на графский дворец, создание архитектора Кваренги, — то мужики повалили наземь заранее подпиленные деревья. Едва царская карета остановилась, стоявший посреди пруда корабль, которому впору было покорять моря-океаны, салютовал пушками, в небо взвились тысячи ракет и хор в две сотни голосов грянул гимн.

Обед сервировали на пятьсот персон, причем шестьдесят приборов на главных столах были из чистого золота; угощали сплошь гастрономическими диковинами. Любящий поесть Горчаков отведал каждого блюда (пропустил одну жареную рысятину, принятый в королевских домах Европы деликатес, — что бы ни говорили, а все-таки кошка!), и переполнение желудка вызвало сгущение крови в поврежденных сосудах; от этого, во всяком случае, предостерегал лекарь. Рука разболелась вдруг — как пронзенная раскаченной шпагой; аккурат подали bombes a la Sardanapale^{6}под соусом эпикурейцев, изобретение повара прусского короля Фридриха II, сочетавшее разные виды дичиного фарша. Пришлось выйти из-за стола, а потом и вовсе уехать.

Приступы дикой боли мучили князя постоянно, он смирился с ними, как с неизбежностью, и даже извлекал из них пользу. Страданию сопутствовало накопление желчи, и после приступа писалось особенно хорошо: сатирику, вольнодумцу и вольтерьянцу толика желчи помешать не могла. Стихи Горчакова равно, без разбора, бичевали всех подряд. Потемкину, Безбородко и прочим первейшим вельможам доставалось от него, когда они были в самой силе. Укрощать норов Горчаков не хотел и почти смирился с тем, что лучшие свои творения, которые современники переписывают друг у друга и прячут в потаенных ящиках, никогда не увидит напечатанными. В надежде на далеких потомков собирал он в костромском имении архив — но кто знает, будет ли потомкам дело до его архива?..

Оттого не меньше, чем на потомков, надеялся он еще совсем недавно на нового императора. В Павле, сыне убитого царя, законном наследнике, не согласном с правлением матери, узурпировавшей престол, князь надеялся увидеть гонителя вороватых екатерининских вельмож, прыгнувших на первые посты в государстве прямиком из-под одеяла Ее величества. Хотелось верить, что пронырливые офицерики, облагодетельствованные похотливой старухой императрицей, отодвинутся в тень и на их место призовут представителей древних родов, кровью доказавших свою преданность государству как во времена оные, так и нынешние. Но увы, увы! Все яснее становилось, что никаких надежд Павел не оправдает. За четыре с лишним месяца, прошедшие после смерти Екатерины, государь отличился разве что сумасбродными выходками. Его величество походил на капризного ребенка-гиганта, прихотью судьбы допущенного к хирургии и кромсающего тело страны по детскому разумению. Чуть вступив на престол, он издал множество приказов, узаконений, распоряжений — в ломке прежнего устройства русской жизни заключалось что-то безумное.

Отныне под страхом караула запрещались фраки, жилеты и башмаки с лентами, а взамен предписывалось носить немецкое платье «с одним стоящим воротником, шириною не менее как в три четверти вершка», камзолы и башмаки с пряжками, запрещалось «увертывать шею безмерно платками, галстуками или косынками», «употреблять шапки стеганые, тафтяные или другой материи», украшать себя жабо и бакенбардами, аплодировать в театре, ездить в маскарад без маскарадного платья, держать снаружи окон горшки с цветами и пользоваться многими словами, вызывавшими в воображении государя раздражительные воспоминания о правлении матушки или, того хуже, о французской революции: отныне следовало говорить не «обозрение», а «осмотрение», не «заряжай», а «шаржируй», не «врач», а «лекарь», не «отряд», а «деташемент», не «отечество», а «государство», не «выполнение», а «исполнение» и так далее, и так далее, и так далее. Что же до слова «общество», то его произнесение могло довести до Сибири.

В тот момент, когда нелегкая вынесла перед каретой Грибоедова, князь как раз думал о том, что ему никогда не войти в добрые отношения с властью. Тем приятнее было слушать неожиданного собеседника. Власть... что власть? Стихи пишутся не для власти...

Руку ломало, жгло огнем, однако князь сделал крюк и завез Грибоедова домой, в особняк на углу Новинского и Большого Девятинского переулков, и обещался непременно быть завтра с визитом.

Ночью Горчаков спал плохо. Долго не мог заснуть, ныла рука; а когда удалось забыться, в сон ворвался стук многих топоров. Он глубже зарывался лицом в подушку, но — без толку. Откуда было взяться посреди ночной Москвы дровосекам? Видно, вплелись в сон воспоминания о празднике в Останкине.

Князь поднялся с кровати, натянул халат и, пройдясь по комнате, понял, что топоры стучат на самом деле. Звуки доносились из владений канцлера Александра Андреевича Безбородко, в доме которого устроил свою временную резиденцию император. Горчаков усмехнулся: уж не надумал ли выходец из украинской казацкой старшины Безбородко повторить шутку природного аристократа Шереметева?

После смерти Екатерины ходили слухи, что положение Безбородко непрочно, однако слухи слухами, а Александр Андреевич по-прежнему при должностях. И обласкан: получил по случаю коронации титул светлейшего князя, портрет государя, осыпанный бриллиантами, перстень огромной ценности с портретом императрицы и несколько десятков тысяч душ. И главное свидетельство императорского благоволения... Пускай дом новоиспеченного светлейшего лучший в Москве и даже, по словам давнего екатерининского фаворита Понятовского, милостью императрицы ставшего польским королем, — лучший в Европе, но в древней столице сыщется еще пара-тройка домов, в которых не стыдно остановится императору; честь, однако, оказана Безбородко.

Правда, последнего любовника матери, Платона Зубова, Его величество тоже осыпал милостями, но через несколько дней, поддавшись настроению, лишил всех постов и выслал из страны. А мог бы и в крепость: слухи об издевательствах Зубова над Павлом в бытность того наследником давно потеряли новизну. Например, рассказывали, будто незадолго до кончины Екатерины Павел и Зубов заспорили о какой-то безделице, но стоило Павлу признать себя неправым, как Зубов с озабоченным видом спросил у императрицы: «Неужели, Ваше величество, я сболтнул глупость?» Екатерина расхохоталась; она сына не любила и презирала — уж очень он напоминал ей мужа, задушенного Алексеем Орловым.

Топоры смолкли с наступлением дня. Вместе с ними ушла, растворилась в солнечном свете боль. К вечеру Горчаков почувствовал себя вполне здоровым и к Грибоедову приехал в хорошем настроении.

Когда хозяин провел его в гостиную, там находились шестеро. Трое, князь Визапурский, поручик Козин и драматург Крылов, были ему знакомы. Титул Визапурского основывался на сомнительном происхождении из семьи индийского владетельного князя. У рюриковича Горчакова подобная генеалогия вызывала горькую усмешку — чрезмерно развелось при Екатерине князей, чьих дедов не пускали дальше передней. Отец Визапурского и в самом деле прибыл из Индии, но называл себя запросто Визапуром и прославился разве что как герой многочисленных анекдотов. Ему приписывали обыкновение аплодировать церковному хору, поскольку до самой кончины он якобы так и не сумел уяснить, чем разнятся православная служба и театральное действо. Сын отличался от отца не только приделанным к фамилии окончанием: он был светлокож, по-московски акал и чувствовал себя в любой компании, как рыба в воде.

Сухой, как жердь, Козин выглядел противоположностью кругленькому, подвижному Визапурскому. Известность он приобрел связью с первым петербургским потешником Алексеем Копьевым, бывшим адъютантом Платона Зубова. Этот Копьев, имевший страсть вышучивать все и вся, вскоре после вступления Павла на престол прибыл в Москву в немыслимом мундире с длинными, широкими полами, в накрывавшей плечи треуголке, обшитой золотым галуном, в перчатках с крагами до локтя. Нелепый наряд дополняли свисавшая сзади, между ног, шпага, гигантские букли и косица ниже колен. По словам Копьева, такова была новая, утвержденная Его величеством форма. Никто не удивился и более того — карикатуре поверили. Но через несколько дней Копьева арестовали и отправили для дачи показаний в Петербург. Поговаривали, что был он участником большого заговора прочив нового императора, и среди заговорщиков называли Козина. Поэтому понять, почему Козин пребывает на свободе, было категорически невозможно.

Что же до Крылова, то Горчаков читал его «Почту духов», статьи в «Зрителе» и «Санкт-Петербургском Меркурии». Сатирический талант автора в них проявился всецело; неудивительно, что Крылов навлек гнев императрицы Екатерины Алексеевны и по ее указанию оставил Петербург. Впрочем, судьба переменчива, и нынче Крылов взят секретарем к князю Сергею Федоровичу Голицыну, который, в свою очередь, неожиданно оказался приближен к государю.

Остальных грибоедовских гостей Горчаков видел впервые, их фамилии ничего ему не говорили. Они прохаживались по гостиной с мрачной сосредоточенностью и будто чего-то ждали. Горчаков находился здесь всего несколько минут, но уже успел почувствовать себя лишним. Хозяин усадил его на диван и бросил на произвол судьбы. Грибоедов совсем не напоминал вчерашнего восторженного собеседника. Он челноком сновал вдоль стола, крытого зеленым сукном, и потирал руки, словно ему предстояло какое-то важное дело и он отчаянно волновался.

— А не выпить ли нам вина? — сказал он вдруг, обращаясь не к гостям, а к застывшему у дверей осанистому слуге. — Принеси-ка «Сен-Пере»... и лафита тоже принеси!

— Хорошая мысль, — отозвался Визапурский. — А как выпьем, так, пожалуй, и приступим.

Тем временем слуга наклонился к уху Грибоедова и пошевелил губами.

— Как это велела не давать?! — возмутился тот громко, но тут же махнул рукой как на сущую безделицу. — Незадача вышла, господа, — развел он руками, — ключи от погреба потеряны. А вторые ключи у жены, она нынче в отъезде...

— Это обидно, — заметил Визапурский и вышел на середину комнаты. — Тогда уж точно ничего не остается, как приступить. Чего тянуть?

— Сулил еще приехать известный вам Огонь-Догановский, который в Москве проездом из своего серпуховского имения... — Грибоедов поднял палец и принял многозначительный вид, означающий, что он еще не все сказал.

— Не люблю эту штучку, он слишком высокого мнения о себе, — с неприязнью проронил один из гостей. — Два года назад мы его неплохо проучили, но, выходит, ему показалось мало?

— Дело не в Огонь-Догановском, — продолжил Грибоедов. — Я бы не стал его приглашать, но с ним будет итальянский граф, большой охотник до карт. Граф путешествует инкогнито и, говорят, очень богат...

К Горчакову подошел Крылов. Толстый, лоснящийся, он был одет довольно неряшливо: между расходящимися на животе полами сюртука свежо блестело жирное пятно, из чего следовало заключить, что к Грибоедову он прибыл прямо из-за стола.

— Вот уж не думал, князь, что вы тоже играете! — сказал Крылов.

— Да, собственно... — Горчаков смешался, ибо с опозданием, не делающим чести его сообразительности, наконец понял, куда попал. — Вы правы: мое появление в этом доме почти случайно...

И он рассказал, как подобрал вчера на ночной дороге Грибоедова. Крылов выслушал, усмехнулся:

— Тогда я бы посоветовал не торопиться и присмотреться сначала. Здесь играют не в шутку, а вам сегодня следует быть вдвойне осторожным.

— Мне?

— Именно вам! — Крылов подхватил Горчакова под руку и с комичным при его фигуре проворством бесцеремонно оттащил в угол гостиной. — Компания нынче подобралась серьезная, и, подозреваю, ради вас, да тут еще и состоятельный итальянец подвернулся. Ваши кошельки, князь, намечено подать на зеленое сукно в качестве угощения. Штосса вам, коли уж здесь оказались, не избежать, но будьте осторожны.

— Полноте, Иван Андреевич! Имения мои заложены, я небогат, тайны из этого не делаю и едва ли могу служить приманкой, как вы говорите, серьезной компании. Да и так ли она страшна? Сергей Иванович представитель хорошей фамилии и вряд ли будет в своем доме...

Крылов остановил Горчакова нетерпеливым жестом:

— Вон, у окна, стоят шулеры Иевлев и Малимонов, а чуть поодаль подпоручик Волжин, знаменитый тем, что специально стирает кожу на кончиках пальцев, чтобы повысить их чувствительность. На ощупь определяет любую карту и никогда не проигрывает, если не имеет на то особых соображений. Визапурский тоже известный хват. Но опаснее всех Козин, игрок так себе и в плутовстве большом не замечен, но зато шпион правительства. Дружба с ним кое-кого довела до Якутска...

— А сам Грибоедов?

— Пустомеля, мыльный пузырь, штудирует книги по математике в уповании вычислить нужную карту, но при надобности всегда отыщет в рукаве более верное средство пару тройку лишних тузов.

— Помилуйте. Иван... э-э... э-э... — У Горчакова была худая память на имена. — Помилуйте. Иван Андреевич, вспомнил он наконец. — Как в этакой компании оказались вы?

— Так уж вышло. Постоянная нехватка средств и наличие огня в крови... Для вашего успокоения замечу, что теперь я выведен за штат записных игроков. — Крылов убрал с широкого лба строптивую прядь. — Сама судьба отвращает меня от азартной игры. Император приказал князю Голицыну не мешкая отправляться в тульское имение, на днях он едет, и я как секретарь буду его сопровождать.

— Сергей Федорович сослан? Но еще вчера, в Останкине, я своими глазами видел, сколь милостиво Его величество разговаривал с князем!

— Так то вчера было! А сегодня государь принял решение...

— В чем же логика?

— О, вы ищете логику там, где она вряд ли когда существовала. Устав благочиния запрещает устройство игорных домов, однако нет в Москве жилища, где бы по вечерам ни распечатывали колоду. Год назад Волжин, Иевлев и Малимонов, все трое разом, были сосланы за нечистую игру в Вятскую губернию, а теперь возвращены, восстановлены в правах — и это притом, что государь не приемлет, когда карты превращают в средство добывания денег.

— В этом прощении есть тайная подоплека?

— Секрет, понятный многим. Их сослали при матушке Екатерине, и сие показалось императору достаточным основанием, чтобы ссылку отменить.

Горчаков понимающе кивнул. Смысл решений Павла часто сводился лишь к изменению порядка, бывшего при матери. Главное, чтобы отныне было по-другому, — не важно как.

Пока Горчаков и Крылов разговаривали, присутствующие расположились вокруг игорного стола, во главе которого Волжин приготовится метать банк.

— Делайте ставки, господа! — сказал он трескучим шло сом. — Напоминаю, что расчет осуществляется немедленно, долговые расписки принимаются только в виде исключения, при согласии обеих сторон.

Понтирующие, ставшие полукругом, примялись выкладывать из своих колод карты и надписывать над ними ставки.

— Можете поставить небольшую сумму, если хотите почувствовать игру, —  шепнул Крылов.

— А как же грозящая мне опасность? — также шепотом спросил Горчаков.

— Пока — никак. Это они сперва только на вас нацеливались, но теперь подождут итальянца и не будут спешить проявить себя. А потом постараются прихватить вас обоих сразу.

Крылов направился к играющим, по пути взял с маленького столика колоду, распечатал, положил выбранную карту на сукно крапом вверх и надписал мелком возле нее цифру «10».  Горчаков остановил выбор на пиковом валете и начертал ту же цифру. Волжин начал метать, и валет лег налево.

— Выиграли с оника! — одобрительно воскликнул Крылов.

— С почином вас, — поклонился банкомет Горчакову.

Карты остальных понтеров оказались справа.

Крылов молча положил на сукно новую карту и загнул угол. Горчаков последовал его примеру.

— Недурно, — сказал Крылов, но уже без излишнего восторга, когда по левую руку от банкомета легла трефовая девятка, на которую ставил Горчаков.

Другие понтеры опять проиграли.

— Вам везет, но это везение требует проверки. Странно, что всем прочим идет чистый баламут, — тихо заметил Крылов и, уже обращаясь к банкомету, сказал: —  Пароли-пе.

— Пароли-пе, — повторил за ним Горчаков.

И снова карта князя легла слева.

— Все ясно. — Крылов опустил свою колоду в карман. — Я пропускаю и настоятельно советую вам, Дмитрий Петрович, тоже приостановиться...

Но, пока он это говорил, Горчаков бросил на сукно еще одну карту и приписал к первоначальной цифре ноль: таким образом ставка достигла ста рублей.

— Это уже игра, — оживился Волжин.

Когда талия закончилась, выяснилось, что Горчакову снова выпала удача.

— Поделитесь секретом успеха, князь! — вскричал Визапурский. — Жаль, что правила не позволяют поставить на одну карту вместе с вами.

— Отчего же? возразил Волжин. — Это допустимо. Если князь ничего не имеет против, ты можешь добавить к его ставке свою. Но только торопись: везение скоротечно и князю вряд ли еще долго будет идти карта. От силы две-три талии.

— Разрешите, князь, примкнуть к вашему счастью?

— Сделайте одолжение.

— Я, пожалуй, рискну тысячью. — Визапурский добыл откуда-то из недр сюртука банковый билет.

— Не могу последовать вашему примеру, ибо не располагаю в данный момент такой наличностью.

— К такому человеку, как вы, князь, недоверия быть не может. В случае, если удача обойдет вас стороной, я согласен сделать исключение и удовлетвориться распиской, — веско заметил Волжин.

— Дмитрий Петрович! — отчаянно вздернул брови Крылов. — Вы и так уже выиграли немало.

— Последний раз! — отмахнулся Горчаков.

Но не успел он выложить карту и надписать сумму, как за спинами играющих послышались голоса и вошли Огонь-Догановский и итальянец. Они были похожи, как братья: оба черноволосые, бледные, темноглазые; не будь Огонь-Догановский в форме драгунского корнета, а итальянец в длинном, до пят, плаще, найти различие между ними было бы еще труднее.

Грибоедов, который во время игры никак себя не проявил, выскочил откуда-то сбоку с приветствиями и бойко затараторил по-французски. Итальянец благосклонно выслушал его и ответил по-русски:

— Мне кажется, будет правильно, если мы станем говорить на языке, родном для большинства присутствующих. Игра требует полного взаимопонимания. Я одинаково говорю на многих языках, а среди вас наверняка есть люди, для которых общение на чужеземном наречии представляет трудность.

Итальянец угадал: по меньшей мере половина присутствующих была с французским не в ладах.

— Вы очень любезны... — заговорил Грибоедов. Он хотел сказать «граф», но запнулся. —  Простите, как вас называть? — несколько оробело спросил он.

— Зовите меня просто: господин Никто. — Итальянец подошел к столу. — Однако чего же вы прервали игру, господа? Продолжайте, пожалуйста, и я с удовольствием составлю вам компанию. Или же вы хотите сначала сообщить мне какие то особенные, принятые в вашей среде правила?

И он опять угадал.

— Пожалуй... — Грибоедов бросил взгляд на Огонь-Догановского, который, войдя, ограничился кивком и пока еще не произнес ни слова. — Существенных правил два: по традиции мы мечем банк в очередь, по три талии на брата, — это первое. И второе — мы не приемлем расписок, обязательное наше условие: деньги на карту. Расчет совершается безотлагательно.

— Правила разумные, — заметил итальянец, — и принимаются мною без обсуждений.

— В таком случае можно начинать, — сказал Волжин, уступая место банкомета Малимонову.

Пока происходил этот разговор, Крылов пытался вразумить Горчакова.

— Ну, вы и горячи! — говорил он. — Они специально дали вам выиграть, чтобы поднять ставку и обстряпать дельце в один присест. Впредь ставьте по маленькой, а лучше вообще уезжайте отсюда! Я готов сопутствовать вам.

— Неизвестно еще, кто сорвет куш.

— Тогда я уеду один! — рявкнул в сердцах Крылов, привлекая всеобщее внимание. — Смотреть на это нет никаких сил!

Он пошел к выходу, отчаянно топая. Все, однако, сделали вид, что ничего не произошло. Горчаков пожал плечами и повернулся к столу. В глубине души ему было смешно. Князь прекрасно понимал, во что его втягивают, но имел обычай испытывать судьбу — и порой куда более тяжким образом. И уж тем более не привык отступать...

— Желаете ли вы по-прежнему ставить на мою карту? — спросил он Визапурского. — Моя ставка — двадцать рублей.

Но потомок индийских владетельных князей сделал вид, что не расслышал, и тут же перебрался на другую сторону стола — то ли его смутила сумма, невысокая против ожидавшейся, то ли у него изменились планы.

В первые талии игра с участием итальянца развивалась вяло. Малимонова сменил Иевлев, Иевлева — Грибоедов, Грибоедова — Козин... Всякий раз, при смене банкомета, выяснялось, что итальянец чуть выиграл, а прочие понтеры — исключая Горчакова — облегчили свои кошельки; но поскольку метали шулеры в очередь и проигрывали друг другу, то в их положении мало что менялось. Горчаков не пропустил ни одной талии, но при том следовал совету Крылова: играл мирандолем, не ставя больше двадцати рублей, — и неизменно выигрывал. Другие понтеры ставки постепенно повышали, и, когда пришел срок метать итальянцу, общая сумма, записанная на сукне игроками, достигла полутора тысяч рублей.

Первые две талии прошли ни шатко ни валко, но в третьей шулеры, как по команде, увеличили свои ставки кто в пять, кто в десять раз, а Визапурский с улыбкой назвал двадцать тысяч. В минуту стол оказался завален банковыми билетами. Видя это, Горчаков быстро, будто что-то его толкнуло, переменил ставку, начертав над картой четырехзначную цифру, — как раз, с учетом сегодняшнего постепенного выигрыша, у него набралась тысяча. Огонь-Догановский талию пропустил.

Итальянец не оставил без внимания поступок Горчакова и посмотрел на него с неожиданной укоризной. Заминка не укрылась от понтирующих, но была истолкована ими по-своему.

— Не отказываетесь ли вы бить наши карты? — подозрительно спросил Козин.

— Не вижу к этому повода, — сухо ответил итальянец. — Но при том отмечу, — он перегнулся через стол и прежде, чем Визапурский успел что-либо предпринять, схватил его банковый билет, — что билет, которым хотите расплатиться вы, сударь, равно как и билеты, которые приготовили другие господа, фальшивы. Это, конечно, не относится к князю Горчакову...

Волжин сгреб свои билеты и медленно стал продвигаться к выходу. Иевлев, Малимонов и Визапурский в точности повторили его маневр. Но в дверях, отодвинув важного грибоедовского лакея и недвусмысленно взявшись за шпагу, встал Огонь-Догановский. Козин отошел к окну и уставился на происходящее с выражением стороннего зрителя.

— Господа, давайте все решим полюбовно, — взволнованно произнес Грибоедов, с трепетом представивший смертоубийственный скандал в домашних стенах и последующую реакцию на него супруги. — Que muscuit utile dulce^{7}...

Ничего более подходящего вспомнить из итальянского с ходу не удалось.

— Я готов, — без проволочек согласился итальянец. — При условии, что господа на одну талию вернутся к игре, но их ставки определю я сам... Один момент! — поднял он руку, отвечая на возникший ропот. — Эти ставки не покажутся вам обременительными.

— Назовите, что вы имеете в виду, а там посмотрим, —  сказал Волжин, положив ладонь на эфес шпаги; его взгляд прыгал по комнате.

— Извольте! К примеру, вы. Если ваша карта будет бита, вы снова отправитесь в вятскую глухомань, и навсегда.

— А если моя карта ляжет слева от вас?

— Спокойно уйдете и будете жить в свое удовольствие. Препятствий вы не встретите. Вам, господа Малимонов и Иевлев, я предлагаю поставить на одну карту с подпоручиком и те же условия.

— Мы их принимаем, — сказал Малимонов.

— Да, мы принимаем это, — подтвердил Иевлев.

— Вы, сударь, — обратился итальянец к Визапурскому, — в случае проигрыша незамедлительно отбудете в Индию...

— Согласен, хотя не знаю тамошнего языка! — ернически выкрикнул Визапурский, с очевидностью демонстрируя, что предлагаемое условие безумно и выполнять он его ни за что не станет.

— Выучите. Жизнь заставит, — сказал итальянец. — Теперь вы, поручик. Похоже, тайная служба не приносит вам необходимого дохода, коли вы увлеклись фальшивыми банковыми билетами... Только не надо зря обижаться! — мгновенно отреагировал он на изменившееся лицо Козина. — Вам предлагается следующее: если я побью вашу карту, вы скажетесь умалишенным, а когда получите по этой причине отставку, уедете в деревню и до самой смерти носа оттуда не высунете.

— Хорошо, — с напускным равнодушием сказал Козин.

— Вы, господин Грибоедов, тоже уедете в деревню...

— Sicuro, immancabilmente!^{8} — не дав договорить итальянцу, бодро объявил Грибоедов. — Слово чести, уеду!

Итальянец спрятал усмешку.

— Ставки оговорены. Карты на стол, господа.

Волжин, Иевлев и Малимонов посовещались и выложили карту. Волжин встал на расстоянии вытянутой руки от нее, два его товарища заняли позицию между ним и итальянцем. Одновременно распорядились картами Визапурский и Козин, соглядатай бросил свою карту так небрежно, что она едва не открылась.

— Готовы ли вы? господа? — спросил итальянец. — Решается ваша судьба, и лучше подготовиться надлежащим образом, нежели потом пытаться вернуть невозвратное.

— Мы готовы, — проронил Козин, с лица которого не сходило брезгливое выражение. — Приступайте, господин Никто, приступайте.

Итальянец отвесил легкий поклон и стал метать.

— Наша взяла! — сказал Иевлев, когда слева от итальянца лег червовый туз с клеймом, изображавшим пеликана, кормящего своим сердцем птенцов^{9}.

Все три шулера одновременно потянулись к лежащей на столе карте. Руки Иевлева и Малимонова мелькнули над нею, на мгновение скрыв от глаз банкомета, и этого оказалось достаточно, чтобы Волжин подменил ее заготовленным тузом.

— Вы ошибаетесь, — сказал итальянец, кладя справа от себя пиковую двойку. — Вот ваша карта.

— Как же я мог так обдернуться, — с искренним изумлением сказал Волжин, тогда как открыл именно туза. — Мы проиграли, — обратился он к итальянцу, — и незамедлительно выполним ваши условия.

Он направился к выходу. Иевлев и Малимонов, как завороженные, последовали за ним.

— Пусть уходят, — сказал итальянец Огонь-Догановскому, и тот отошел от двери. — Через час они будут на пути в Вятку.

Он стал метать дальше.

— Магнетизер! — Визапурский вцепился в руку Грибоедова и неожиданно плавно переключился на какой-то непонятный язык: — Сиддханта, шишьядхивриддхи тантра...

— Ваша карта, приятель, бита, — без тени эмоций сказал ему итальянец, извлекая из своей колоды еще одну пиковую двойку.

Визапурский ответил теми же непонятными звуками (или подобными им) и вышел, так и не показав свою карту.

— Что это за говор? — спросил Горчаков.

— Язык древних индусов. Сказанное им в вольном переводе означает: «Результат достигнут и послужит развитию учеников». С настоящего момента этих господ в определенном смысле можно признать моими учениками, — пояснил итальянец и оборотился к Козину. — Теперь самое время выяснить вашу судьбу.

— Нет сомнений, что мне тоже припасена пиковая двойка, — ответил подпоручик. — Однако я готов. Мечите, и посмотрим, чья возьмет!

— Вот истинно русская натура, — заметил итальянец. — Человек не сомневается, что проиграет, но все-таки надеется на авось и бравирует...

— Сегодня вы можете магнетизировать меня, сколько вашей душе угодно, но завтра я приду в себя и сделаю все, чтобы выяснить, какой такой вы итальянец!

Банкомет открыл карту справа от себя.

— Да, вы оказались правы, — вздохнул он. — Двойка пик! Прощайте, сударь.

Козин поворотился на каблуках и вышел.

— Моя очередь. — Грибоедов, не дожидаясь следующей прокидки, забормотал обреченно: — Дети... у меня дети, господин банкомет, abbiamo... дочь Мария, bella bambina ... сын Сашка, figlio, minuto bambino^{10}... ходить недавно стал... если я, единственная их опора...

— Позвольте вмешаться? — сказал Горчаков. — Я хотел бы сделать ставку вместо господина Грибоедова, на его карту...

— Зачем это вам? — Итальянец одарил Горчакова тяжелым взглядом.

— Я хотел бы сыграть на свою славу поэта. — не отвечая на вопрос прямо, уточнил Горчаков. — Чтобы, если удача не обманет, помнили меня всегда...

— А-а... — скучающе протянул итальянец, — ставите семпелем, хотите объегорить судьбу. Ничего не выйдет. Ваша слава умрет чуть позже вас или, того хуже, окажется в одном гробу с вами. Все, что вы бережно собираете в своем имении, сгорит в пожаре. От сочинений ваших останутся какие-то обрывки в «Аонидах» да в «Меркуриях», московском и петербургском, да еще что-то где-то, и потомкам не будет дано понять по-настоящему, каков был поэт Дмитрий Горчаков. Так записано в Книге Судеб, и никакая игра не в состоянии поменять заведенный порядок. У тех, князь, кого я представляю, выиграть невозможно. Невозможно, князь, невозможно... Вот тоска-то...

И, словно механическая кукла, которая должна довести до конца выполнение какого-то плана, итальянец завершил талию. Направо легла двойка пик.

— Сожалею, — сказал он Грибоедову, — но вы проиграли. Даю вам день на устройство дел — и в деревню, в деревню...

— Помилуйте... risparmiare!^{11}— Грибоедов перекрестился. — Дети мои, дочь Мария, сын Александр... пропадут... без отцовского призора...

— Ничего они не пропадут, врете вы все, — поморщился итальянец. — И вообще, избавьте нас от этой тяжелой сцены!

— Все-таки я настаиваю на еще одной талии и своей ставке, — сказал Горчаков.

— Вы тщеславны и придаете себе непомерное значение. — Итальянец подавил зевок. — Понять вас могу: на равных спорить с Княжниным и Фонвизиным, стоять рядом с Державиным и предчувствовать, что канешь в безвестности, будто и не существовало тебя никогда, — это тяжело вынести. Но метать банк ради вас я не буду... Вот что мне пришло в голову: буду ходатайствовать в высших сферах, чтобы ваша слава, дабы не пропала зря, осталась в этом доме. Как-никак сынок у него растет, — итальянец кивнул на Грибоедова, — будет кому ее подобрать.

— Сашка... .Александр... minuto... — пролепетал Сергей Иванович. — Errore, erroneo confusione^{12}..

— Пусть достается ему взамен такого замечательного родителя. А теперь, князь, уходите и забудьте все, что видели тут. К чему вам, человеку безупречному и наивному, такое искушение. Живите, как жили...

Неведомая сила повлекла князя Дмитрия Петровича к двери. Последнее, что он мог бы сохранить в памяти, да, оказавшись на улице, забыл, были слова итальянца, обращенные к Огонь-Догановскому:

— Вот и отомщены вы, Василии Семенович, вот и отомщены. Сиддханта, мой дорогой. Конец — делу венец, как говорят у нас на Апеннинах...

В эту ночь Горчаков спал крепко. Рука не болела. Под утро ему приснился император. Павел вышагивал перед солдатскими шпалерами на плацу, усеянном многочисленными пнями. Из-за них никак не удавалось пройти по прямой, приходилось лавировать, и это раздражало Его величество.

— Я вышибу из вас вольномыслие! — внезапно завизжал император и замахал кулаками перед липами оцепеневших от ужаса солдат. — Я вышибу из вас!.. Я вышибу!.. Я!.. Я!.. Я я-а!..

«Что за чертовщина!» — подумал Горчаков, просыпаясь.

Но это была не чертовщина, а смотр Екатеринославского кирасирского полка.

Из книги М.И.Пыляева «Старая Москва»:

В бытность императора Павла в доме Безбородко однажды стоял он с канцлером у окна комнаты, из которой можно было обозревать прелестный сад.

Государь, который на все смотрел с военной точки зрения, выразил мысль, что это мог бы быть превосходный плац для учения. Это было сказано без намерения и желания. Но когда государь, проснувшись рано, подошел к окну, то нашел сад обращенным в плац-парад.

Безбородко во время ночи приказал гладко вырубить деревья и кусты. Императору так понравилось это, что он за дорогую цену купил его дом.

Из книги «Сто верных способов выиграть в карты

с описанием карточных игр и примерами из жизни игроков»,

изд. 1851 г.:

Были на Москве прославленные игроки Волжин, Малимонов, Иевлев и князь Визапурский, которым случалось выигрывать по пятьдесят тысяч за раз. С ними произошло загадочное происшествие. В один день они покинули Москву и сгинули без следа. Начинавший в ту пору Огонь-Догановский приобрел свою славу позже. Ангел-хранитель покровительствовал ему неизменно; правда, находились люди, которые полагали, что хранитель этот отнюдь не из ангельских сфер. Как бы то ни было, на склоне лет Огонь-Догановский обзавелся безупречной репутацией и поэтому часто был призываемым в качестве арбитра при трудных спорах. Незабвенный наш поэтический гений Пушкин спустил ему за карточным столом целое состояние, но и получил немало: он списал с него своего Чекалинского, банкомета из «Пиковой дамы»...

Из очерка А. М. Скабичевского «Александр Грибоедов»:

В «Горе от ума» так и слышатся отголоски горчаковского «Послания к князю С.Н.Долгорукову», и это не единственное свидетельство того, что Грибоедов многое взял от князя Горчакова, ныне незаслуженно забытого.