Крикун, мечтатель и поэт...

Но праведник изнеможенный,

В цепях, на казни осужденный...

Александр Пушнин

Из набросков к «Евгению Онегину»

Мне, бабочке, залетевшей

В комнату человеческой жизни,

Оставить почерк моей пыли

По суровым окнам подписью узника...

Велимир Хлебников. ЗАНГЕЗИ

Сохраните эти листы, — не знаю, кого прошу, — но: сохраните эти листы... пускай полежат, — что вам от этого сделается? — а я так, так прошу, — последнее желание, — нельзя не исполнить.

Владимир Набоков.

Приглашение на казнь

11 августа 1846 года за полчаса до полуночи отлетела душа ссыльного поселенца Вильгельма Кюхельбекера. Она воспарила над несуразным донкихотовским телом, подле которого стояли жена Кюхельбекера — Дросида Ивановна с детьми Михаилом и Устиньей, ссыльные Пущин и Вольф (он же врач), жена ссыльного Наталья Дмитриевна Фонвизина и еще какие-то люди, пришедшие поглядеть на смерть. Сделав круг по комнате, освобожденная душа устремилась сквозь потолочные перекрытия вверх.

Она поднялась над Тобольском и, скользя все выше и выше на воздушных струях, оказалась на недосягаемой для смертных высоте, с которой взгляд охватывал всю ночную сторону Земли. На западе, куда стремилась ночь, еще брезжила полоска света; на востоке стояла густая тьма, запредельная чернота которой не оставляла сомнений, что такой она продержится недолго и рано или поздно лопнет, вспоротая неотвратимыми всполохами зари.

Души, только что покинувшие телесную оболочку, ведут себя по-разному. Одни суетятся в надежде на возвращение в оставленное тело, другие впадают в беспросветную тоску, третьи, наоборот, испытывают неизъяснимый восторг, но бывают и такие — их меньшинство, — которые воспринимают перемену своего положения без волнения. Они никуда не торопятся сами и не торопят события вокруг себя; медленно плывут эти души в тайной области эфира, дожидаясь, пока разверзнется перед ними коридор, ведущий в иное существование. Они слишком утомлены, чтобы испытывать эмоции, их усталость не оставляет места переживаниям.

Душа Вильгельма Кюхельбекера принадлежала именно к этой категории душ. Ничто не удерживало ее в прежней жизни, и, следовательно, у нее не было повода испытывать ностальгические чувства; с другой стороны, она не стремилась поднять завесу над своим будущим. Когда коридор, больше похожий на слабо освещенную шахту, наконец открылся, она двинулась по нему вовсе не в стремлении обрести ясность своего статуса, а лишь подчиняясь общему порядку.

Движение, а скорее падение продолжалось долго, до полной потери представления о верхе и низе. Внезапно — прежде чем душа Кюхельбекера осознала, что падение прекратилось, — перед ней открылся зал, заполненный новопреставленными душами, стоявшими в очередях, между которыми сновали демоны-уборщики со швабрами и прохаживались, сверкая начищенными бляхами, демоны-полицейские. Очереди, числом не менее двенадцати, струились во всех направлениях и даже пересекались, но это, как ни странно, не нарушало порядка в зале.

Душу Кюхельбекера тоже определили в одну из очередей, и начался ее медленный путь к столу с массивными ножками, за которым демон, мясистым лицом напоминавший коменданта Акшинской крепости майора Разгильдеева, проглядывал дела и выдавал вновь прибывшим душам направления. При виде этого демона душа Кюхельбекера живо вспомнила пятнадцатилетнюю дочь коменданта Аннушку, в которую Кюхельбекер, уже отягощенный женитьбой на Дросиде Ивановне, умудрился влюбиться со всей присущей ему страстью. Слава Богу, что Разгильдеева перевели в Кяхту, и скандал замялся...

Несмотря на газовую природу и способность принимать любую форму, большинство душ — по привычке, вероятно, — сохранили очертания своих человеческих оболочек и хотя бы намекали на одежду, в которой смерть застала их тела. Впереди души Кюхельбекера монументально высилась важная душа, в контуре плеч которой угадывались совершенно ненужные ей теперь генеральские эполеты, еще дальше колыхалась ливрея, означавшая лакейскую душу, далее шарообразный сгусток газа венчался старушечьим чепцом. Пока душа Кюхельбекера разглядывала все это, очередь за ней заняли две солдатские души и душа юной девушки, почти девочки, — у этой сохранилось миловидное лицо, и даже можно было разглядеть слезинки. Сама душа Кюхельбекера также не рассталась еще с памятью о своем теле; в принятой ею кривоватой, напоминающей богомола фигуре с известной натяжкой узнавались приметы государственного преступника, составленные после 14 декабря по просьбе полиции Фаддеем Булгариным. Сие описание сыграло решающую роль в задержании добежавшего до Варшавы и едва не удравшего за границу одного из главных мятежников.

Если не считать выкриков демонов и шелеста бумаг, в зале царила тишина — стоявшие в очередях безмолвствовали. Душе Кюхельбекера, признаться, также было не до разговоров. Как и все прочие, она вспоминала момент своего расставания с телом и в общем была довольна тем, что Кюхельбекеру удалось умереть спокойно и с достоинством. Кончина не застигла его врасплох, он сумел как следует к ней подготовиться, сделав, пожалуй, все, что можно было сделать в его положении; следовательно, совесть Кюхельбекера в последние минуты жизни была чиста.

Во-первых, ровно за два месяца до смерти, в последней попытке получить разрешение на печать своих сочинений, было отписано в Петербург Василию Андреевичу Жуковскому: «Говорю с поэтом, и сверх того полуумирающий приобретет право говорить без больших церемонии: я чувствую, знаю, я убежден совершенно, точно так же, как убежден в своем существовании, что Россия не десятками может противопоставить европейцам писателей, равных мне по воображению, по творческой силе, по учености и разнообразию сочинений. Простите мне, добрейший мой наставник и первый руководитель на поприще Поэзии, эту мою гордую выходку! Но, право, сердце кровью обливается, если подумаешь, что все, все, мною созданное, вместе со мною погибнет как звук пустой, как ничтожный отголосок. Спасите, мой друг и старший брат по Поэзии, труды жизни моей, придумайте, что можно будет сделать: я на вас совершенно полагаюсь, как на одного из благороднейших из совершенно добродушных людей, каких я знавал, как на поэта, как на Жуковского. Удастся, слава Богу; не удастся, не вы виноваты: воля Божья!»

Во-вторых, попечению Ивана Ивановича Пущина, старого лицейского товарища Жанно, были оставлены рукописи и продиктовано завещание: что и в каком виде печатать — на случай, если хлопоты близкого к царской семье Жуковского состоятся и не пройдут даром. И на другой случай — для грядущих поколений. «Мой брат родной по музе, по судьбам...» — сказал о нем Пушкин, и Кюхельбекер искренне верил, что их имена навсегда останутся рядом в Поэзии — это слово он писал с прописной буквы.

В-третьих, сестре Юстине, на русский лад — Устинье, были поручены дети. Ясное дело, что жене не воспитать их, как должно.

Многое в жизни Кюхельбекера было нелепо, но женитьба на дочери баргузинского почтмейстера все равно стояла особняком. Ширококостная Дросида Ивановна, из которой богатое его воображение слепило существо трепетное и возвышенное, едва осилила грамоту и завершила свое образование изучением Псалтыря. «Рукописей у меня на пятьдесят тысяч, и сестра моя хлопочет перед великим князем Михаилом Павловичем об их публикации. Муж сестры, Григорий Александрович Глинка, был наставником великого князя, и, следовательно, дело верное», — повторял Кюхельбекер, приоткрывая заветный сундук, и тем окончательно склонил Дросиду Ивановну к замужеству.

Фраза о пятидесяти тысячах действовала на Дросиду Ивановну опьяняюще, и ее уважение к сочинительству мужа достигало невообразимых пределов. Уютно было следить за бегающим по бумаге мужним пером, лузгать семечки и представлять — при их-то нищете! — как эти тысячи будут истрачены. Так и виделся ей великий князь Михаил, вынимающий из секретера толстые пачки ассигнаций и укладывающий их в почтовый баул. Однако время шло; надежды на покровительство великого князя не оправдывались, государь разрешения на публикацию рукописей не давал, и перебродившие мечты выпадали горьким осадком.

Когда Дросида Ивановна поняла, что никаких денег не будет, она с маниакальной настойчивостью стала упрекать мужа за сожженные зря свечи. А в последнее лето, уже харкающего туберкулезной кровью и полуслепого, вынудила — дабы жил не без пользы — возделывать огород...

За этими воспоминаниями душа Кюхельбекера оказалась в виду стола, за которым сидел демон, похожий на акшинского коменданта. Движения демона были артистичны, не оставалось сомнений, что работа ему в удовольствие. Правой рукой он брал возникающее в воздухе дело, перебрасывал в левую и успевал в этот короткий миг прочитать заключение о прижизненных деяниях плоти, в коей прежде обреталась соответствующая душа. Если в заключении имелись особые указания, пальцы левой руки пролистывали нужные страницы, и им сопутствовал левый глаз; в то же время правая рука, сопровождаемая правым глазом, уже поднимала печать. Затем дело растворялось в воздухе, чтобы материализоваться в следующей инстанции, а освободившаяся левая рука подвигала в центр стола бланк направления, и печать обрушивалась на него, вызывая сотрясение окрестного пола. Сам демон оставался неподвижен, и лишь кончики висячих усов отзывались мелкой дрожью.

Демон отпустил старушечью душу, недолго возился с душой лакея и проштамповал посмертную судьбу генеральской души. После этого подозвал ближнего полицейского:

— Моя смена заканчивается. Велите более никого к моему столу не ставить. — И равнодушно сказал: — Следующая!

Душа Кюхельбекера приблизилась к столу. Демон, не удостоив ее взглядом, привычно выхватил из воздуха дело, переметнул в левую руку, которая, повинуясь особым указаниям, принялась листать страницы; правая же рука подняла печать... Тут, однако, начались странности: глаза демона потеряли привычные ориентиры и сошлись у переносицы, а сам он приподнялся на стуле и замер в неудобной позе — не стоя, но уже и не сидя. Души, занятые собой, ничего не заметили, но демоны-полицейские напряглись и приготовились устранить непорядок, как только он проявится в явной форме.

— Вы направляетесь в отделение «А» личной канцелярии директора Канцелярии Сильных Мира Сего! — отчеканил демон, сверля душу Кюхельбекера изумленным взглядом, словно это была не душа, коих перед ним за день проходили сотни, а совершенная диковинка.

Как только печать коснулась бланка, к душе Кюхельбекера подскочил полицейский и потащил ее по извилистым коридорам Канцелярии, а там, где коридоры закаливались тупиками, полицейский смело атаковал стены и пронзал их насквозь. Попадавшиеся навстречу демоны шарахались в стороны, а один колченогий старичок рассыльный отскочить не успел и был за это наказан палкой по голове. Завершился их путь внутри гигантской сферы, куда они неожиданно попали из очередного тупика.

Прямо в центре сферы висел стол, за которым располагался страховидный демон с повязкой на глазу, а мимо стола тучами носились курьеры, похожие на мошкару, вьющуюся вокруг яркого фонаря. Душа Кюхельбекера вообразила, что демон с повязкой и есть директор Канцелярии, но уточнить это оказалось не у кого — пока она разглядывала диковинную картину, полицейский куда-то пропал. Тут же, однако, к душе Кюхельбекера подлетел демон в сюртуке малинового цвета, весь какой-то развинченный, будто состоящий из сочленений, которые вот-вот развалятся.

— Имею честь приветствовать вас в приемной секретариата политического секретаря заведующего личной канцелярией директора Канцелярии Сильных Мира Сего! — торжественно возгласил демон и сделал па, которому позавидовали бы артисты императорского балета. — Мне поручено быть вашим чичероне, для меня это большая честь, имя мое Ах, — добавил он развязной скороговоркой.

— Хорошо, что не Вергилий, — мрачно пошутила душа Кюхельбекера.

— Вы проницательны: на местном жаргоне моя должность зовется Вергилий, — подхватил Ах, виртуозно сочетая фамильярность тона и подобострастность манер.

— Если это приемная, то господин с повязкой — заведующий приемной? — поинтересовалась душа Кюхельбекера.

— Точно так! — подтвердил демон.

— И значит, где-то есть еще секретариат политического секретаря, есть политический секретарь, есть заведующий личной канцелярией и есть личная канцелярия директора Канцелярии Сильных Мира Сего, а в личной канцелярии имеется отделение «А»? В существовании самого директора Канцелярии Сильных Мира Сего я, по понятной причине, не сомневаюсь.

— В этом сомневаться не приходится! — подтвердил демон с лучезарной улыбкой, словно радуясь такой небывалой сообразительности. Все обстоит так, как вы говорите, и мне поручено сопровождать вас для того, чтобы поскорее преодолеть все инстанции на пути к цели. Чтобы бюрократические препоны, так сказать... Между прочим, сочинения Кюхельбекера не были опубликованы при его жизни не только оттого, что царь не хотел... — Это «царь не хотел» было выделено непередаваемым тоном. — Царь, может быть, и захотел бы, и дозволил бы, и милостив был бы, и... — Чичероне понял, видно, что перебрал по части сослагательных наклонений, и закончил неожиданным восклицанием: — Но бюрократия, русская бюрократия!..

— Вы просто болтаете или что-то знаете наверняка? — загорелась узнать душа Кюхельбекера о скрытых пружинах, кои влияли на ее существование в земной жизни.

— В сферах, где мы с вами сейчас находимся, болтать не принято, — назидательно сказал чичероне. — Извольте побыть у стены, пока я буду оформлять литер. — И заорал на курьеров: — Пропустить! Дело первостепенной важности! — И энергично заработал локтями, проталкиваясь к столу одноглазого демона.

Душа Кюхельбекера отодвинулась к стене и понемногу опять предалась воспоминаниям. Сколько усилий приложил Кюхельбекер, чтобы опубликовать написанное в тюрьмах и ссылке, — верил истово: мир узнает и обновится к лучшему. Ради того сочинял, а если б не сочинял, то погиб бы!

После восстания его приговорили к отсечению головы, потом заменили казнь пятнадцатью годами каторги, потом каторгу одиночным заключением в крепостях. Он в тонкостях изучил их географию, его маршрут позволял сделать это: Петропавловская крепость — Кексгольмская крепость — Шлиссельбургская крепость — Динабургская крепость — Вышгородский замок в Ревеле — Свеаборгская крепость — Акшинская крепость; последняя, место «вольного» поселения, уже в Сибири. И — чудо! — при перевозке из Шлиссельбурга в Динабург, на маленькой станции Залазы, пока ждали лошадей, — встреча с Пушкиным. Семь с половиной лет не виделись, но Пушкин сразу узнал его — хотя был он в арестантской фризовой шинели, в затертой, по случаю доставшейся высокой медвежьей шапке да украшен клокастой бородой. Они бросились друг другу в объятия, и Кюхельбекеру стало дурно. Последнее, что запомнил, как их растаскивают жандармы и яростный крик Пушкина:

— Что они с тобой сделали, Вильгельм! Что они сделали!

Очнулся он уже в тележке, несущейся во весь опор.

Эта случайная минутная встреча стала лучшим воспоминанием двадцати с лишним лег жизни, отмеренных ему после 14 декабря. Что-то она в нем переменила. Ведь мнилось порой: жизнь кончена и за пределами каземата одно только бесконечное поле с идущими по нему тюремными этапами да парящими над ним тенями воспоминаний. Но, оказывается, жизнь продолжалась, и он воочию убедился, что в ней по-прежнему есть Пушкин; а где-то здравствует веселый эпикуреец Дельвиг, и творит свои великие кавказско-персидские дела Грибоедов, и живы, живы, но сломлены духом Бестужев, Одоевский и Пущин. Жизнь продолжалась, и он тоже захотел жить. Единственным способом жизни в крепости могло быть сочинительство, и он писал, писал, писал — как только разрешили бумагу и перья, — писал день и ночь.

Одна незадача: ничего, почти ничего, из написанного опубликовать не удалось. Спасибо Пушкину за две части «Ижорского» и «Русский Декамерон» — Бог весть, сколько усилий это стоило Александру! Кто бы еще решился так, с риском навлечь на себя высочайший гнев, обратиться ради сочинений опального друга к самому императору...

— Ваше благородие... ваше благородие!..

Душа Кюхельбекера отбросила застившие взор воспоминания и увидела прямо перед собой демона-уборщика. Тот стоял, оттопырив руку с веником, и глядел на нее во все глаза.

— Я узнал вас, ваше благородие! — выпалил демон.

— А я вас что-то не припоминаю... — сухо ответила душа Кюхельбекера.

— Ну как же, приглядитесь, ваше благородие, мне ведь облик оставлен прижизненный! Я бывший унтер-офицер Григорьев, который опознал и арестовал вас в Варшаве. То есть не вас, а ваше тело, но сие в данном случае есть формальное уточнение...

— Тогда опознали, а нынче обознались...

— Быть не может! — Демон закатил глаза и процитировал по памяти булгаринское описание Кюхельбекера: — «Росту высокого, сухощав, глаза навыкате, рот при разговоре кривится, бакенбарды не растут, борода мало зарастает, сутуловат и ходит, немного искривившись, говорит протяжно...» Сколько лег прошло, а помню! Ведь если бы не я, ваше благородие, вы бы за границу утекли, и кто знает, как бы все у вас повернулось! Роль моя в вашей судьбе велика!..

— Вы хвалитесь этим поступком, словно он чем-то был хорош, — сказала душа Кюхельбекера, неожиданно возвратив форму оставленного тела. — И перед кем — передо мною. Не странно ли это?

— Хорош или плох — не нашего с вами ума дело, но зато роль сыграна — пусть маленькая, но роль, коя упоминается в Книге Судеб! О, не каждому суждено...

Но в этот момент к ним подлетел чичероне Ах и ткнул бывшего унтер-офицера в бок кулаком.

— Виноват-с! — признал свою ошибку демон, отлетел в сторону и с удвоенной силой заработал веником.

— Получен литер непосредственно в отделение «А»! — возгласил чичероне. — Поставим нужную печать в секретариате политического секретаря, а там по прямой!

Они пронзили стену сферы, пересекли коридор и оказались в другой сфере, еще большей, нежели предыдущая. Посреди ее, соблюдая форму птичьего клина, висело несколько десятков столов, над и под которыми кишмя кишели все те же неистребимые курьеры. Ах подтащил душу Кюхельбекера к главному столу чиновничьего клина и рявкнул:

— Печать!

Тут же перед сидящим за столом демоном материализовалась гербовая бумага. Демон коротко взглянул на нее и что было сил ударил ладонью. На бумаге появился оттиск, и Ах потащил душу Кюхельбекера дальше.

Когда они опять полетели по коридорам — на этот раз совершенно пустым, если не считать стоящих в нишах демонов -стражников, — душа Кюхельбекера сказала:

— Вы, помнится, говорили что-то об участии русской бюрократии в моем деле и как будто выгораживали царя...

— О, да! — оживился чичероне. — Доподлинно известно, что большинство ваших прошений не доходило до государя. Вот, к примеру, вы пишете начальнику Третьего отделения графу Бенкендорфу... — Ах пошуршал в недрах своего малинового сюртука. — Ага, вот! — Он достал помятый листок. — Письмо от 9 октября 1836 года: «Я должен содержать жену, но следует вопрос: каким образом? Рана пулею в левое плечо и недостаток телесных сил будут мне всегдашним препятствием к снисканию пропитания хлебопашеством или каким-либо рукоделием». Кстати, что это за рана такая?

— Дрался в Тифлисе на дуэли.

— И конечно, как всегда, неудачно. Впрочем, припоминаю: вас прострелил Николай Николаевич Похвиснев из-за какой-то безделицы.

— Ничего вы не припоминаете, а все хорошо знаете и помните, — резко сказала душа Кюхельбекера. — Я дал этому Похвисневу пощечину, и поделом!

— Ну ладно, помню, — сразу согласился Ах. — Считайте это неудачной шуткой. Помню даже, что побили вы Похвиснева по совету Грибоедова... Но вернемся к вашему письму; вы пишете Бенкендорфу: «Осмеливаюсь прибегнуть к Вашему сиятельству с просьбою оказать милость исходатайствованием мне у государя императора разрешения питаться литературными трудами, не выставляя на них моего имени». И что же отвечает Бенкендорф? Он, не мудрствуя лукаво, пишет поверх вашей челобитной одно короткое слово: «Нельзя», а Его императорское величество остается в неведении.

— При жизни вы, верно, очень любили царя?

— Любил, по сию пору остаюсь верен и жду не дождусь прибытия его души.

— Желаю вам поскорее ее дождаться, — сказала душа Кюхельбекера.

— Смысл ваших слов принимаю, а иронию возвращаю обратно. — Демон затормозил перед неприметной дверью без вывески. — Вот мы и прибыли. Здесь располагается отделение «А», и далее мне хода нет. Спасибо за доставленное удовольствие. Очень интересно было вас лицезреть.

— Не удовлетворите ли напоследок мое любопытство: как вас звали в человеческой жизни? — спросила душа Кюхельбекера. — Ведь Ах — это ваше здешнее имя...

— И тамошнее, и тамошнее! — задорно рассмеялся демон. — Инициалы мои там были А. и X., а фамилия... Догадайтесь, какая была у меня фамилия!

Сказав это, Ах исчез, оставив душу Кюхельбекера в полном смятении. Но времени обдумать услышанное уже не было. Дверь сама распахнулась, и за дверью оказался кабинет обычной прямоугольной формы. Напротив входа стоял стол, за ним над раскрытым делом Кюхельбекера сидел пожилой демон. Его лысый череп сверкал, как хорошо начищенный медный таз; единственная прядь, уложенная замысловатой спиралью, казалась приклеенной к нему.

Если не считать высившихся в углу напольных часов, обстановку кабинета можно было бы признать аскетической. Эти часы привлекли внимание души Кюхельбекера в первую очередь — они не имели на циферблате ни цифр, ни стрелок и, следовательно, вряд ли выполняли свою основную функцию, но зато громко тикали.

— Подойдите ко мне, — сказал демон бесцветным голосом.

Душа Кюхельбекера усмехнулась, однако не стала указывать на то, что ноги ее — это всего лишь видимость и, следовательно, подойти она не может. Демон подождал, пока она окажется у стола, и щелкнул пальцами. Тут же перед душой Кюхельбекера возник и развернулся свиток.

— Ознакомьтесь с «Посмертным листком» Кюхельбекера, — сказал демон. — Обязан уведомить вас, что вы можете — разумеется, в установленной форме, через Независимый Суд, — опротестовать любое утверждение, содержащееся в посмертном листке. Если вы этого не сделаете, дело Кюхельбекера будет отправлено в архив, а вам как освободившейся душе определят новое назначение соответственно задачам отделения «А». Если же сделаете, то дело Кюхельбекера все равно попадет в архив, но прежде вам придется участвовать в длительном разбирательстве, которое вряд ли завершится в вашу пользу. А если даже и в вашу, то дело Кюхельбекера опять-таки окажется в архиве.

— В чем же тогда разница?

— Разницы нет никакой.

— Позвольте тогда спросить, каковы задачи, о которых вы говорите, и что, собственно, есть отделение «А»? — спросила душа Кюхельбекера.

— Вам сообщат, если сие будет сочтено необходимым, — ответил демон и повторил нетерпеливо: — Прошу ознакомиться с «Посмертным листком».

И душа Кюхельбекера обратила свой взор на развернувшийся свиток.

† ПОСМЕРТНЫЙ ЛИСТОК

№ 1797 06/19 кх

  ☠ П͟о͟ ͟п͟р͟о͟ч͟т͟е͟н͟и͟и͟ ͟д͟е͟м͟а͟т͟е͟р͟и͟а͟л͟и͟з͟о͟в͟а͟т͟ь ☠

^ Фамилия:

Кюхельбекер. ▼

^ Имя, отчество:

Вильгельм Карлович.▼

^ Род занятий:

поэт, драматург, переводчик, критик, нелепый мученик.▼

^ Срок земной жизни:

сорок девять лет, два месяца и один день.▼

^ Происхождение:

из саксонских дворян; отец, Кюхельбекер Карл Генрих фон, учился в Лейпцигском университете вместе с Гете И.-В. (см. пзКС^{100}) и Радищевым А.Н. (см. пзКС); выдвинулся при императоре Павле I; управлял Каменным островом; первый директор Павловска; мать, Кюхельбекер Юстина (урожд. фон Ломен), интереса не представляет; родственник полководца Барклая-деТолли М.Б. (см. уКС).▼

^ Национальность:

славянофил.▼

^ Самоопределение:

русский поэт (см. Приложение 1) .▼

^ Вероисповедание:

вольнодумец, горячий приверженец Конституции. ▼

^ Характер:

вспыльчивый, добродушный, твердый.▼

^ Дарования:

литературные. ▼

^ Образование:

домашнее, частный пансион Бринкмана (Верро, Лифляндия), Царскосельский лицей (см. Приложение 2) .▼

^ Службы, чипы, повинности:

выпущен из лицея в чине титулярною советника, зачислен в Славный архив Коллегии иностранных дел; преподаватель русской словесности в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте; секретарь при обер-камергере Нарышкине А.Л. (интереса не представляет) в заграничной поездке последнего по Италии, Германии, Франции; чиновник для особых поручений при Кавказском наместнике Ермолове А.П. (см. пзКС); произведен в чин коллежского асессора; издатель совместно с Одоевским В.Ф. (см. пзКС) альманаха «Мнемозина»; сотрудничество в журналах «Сын Отечества», «Благонамеренный»: участник мятежа 14 декабря (см. Приложение 3); заключенный, ссыльный. ▼

^ Награды:

не удостоен. ▼

^  Друзья:

сочинитель и дипломат Грибоедов А.С. (см. пзКС); сочинитель Дельвиг А.А. (см. пзКС); сочинитель и заговорщик Одоевский А.И. (см. уКС); сочинитель Пушкин А.С. (см. пзКС); заговорщик Пущин И.И. (см. уКС); сочинитель и заговорщик Рылеев К.Ф. (см. пзКС) (см. также Приложение 4).

^ Круг общения:

сочинитель Баратынский Е.А. (ем. пзКС); сочинитель и заговорщик Бестужев А.А. (см. пзКС); гетерист Броглио С.Ф. (он же — граф Касальборгоне Ш. де; см. пзКС); сочинитель и агент Булгарин Ф.В. (см. пзКС); сочинитель Вяземский П.А. (см. пзКС); сочинитель Гете И.-В. (см. пзКС; см. Приложение 5); композитор Глинка М.И. (см. уКС); сочинитель Греч Н.И. (интереса не представляет); сочинитель Жуковский В.А. (см. уКС); сочинитель Констан Б. (см. пзКС); сочинитель Плетнев П.А. (интереса не представляет); военный Пушкин Л.С. (интереса не представляет); фрондер Соболевский С.А. (см. уКС); сочинитель Туманский В.И. (см. уКС), сочинитель Чаадаев П.Я (см. пзКС); сочинитель Шевырев С.П. (см. уКС); сочинитель Языков Н.М. (см. пзКС).▼

^ Жена:

Артемова Дросида Ивановна (интереса не представляет; см. Приложения 6 и 7), из мещан.▼

^ Женщины:

Пушкина А.Т., Пономарева С.Д., Разгильдеева А.А. (интереса не представляют).▼

^ Дети:

сын Михаил, дочь Устинья (интереса не представляют).▼

^ Болезни:

нервические припадки; буквальное восприятие идеалов дружбы, чести (см. Приложение 8), добра и справедливости; патологическая искренность; глухота на левое ухо; глупое бреттерство (см. Приложение 9); ломоты в левом плече, вызванные пулевым ранением; чахотка, слепота. ▼

^ Причина смерти:

одиночество. ▼

^ Прочее:

особые отношения с великим князем Михаилом Павловичем (см. Приложение 10).▼

☒ Приложение 1:

Основные сочинения:

поэмы «Кассандра», «Давид», «Зоровавель», «Юрий и Ксения», «Сирота», «Семь спящих отроков», «Агасфер», трагедии «Аргвивяне», «Прокофий Ляпунов», «Архилох», мистерия «Ижорский», драматическая сказка «Иван, купецкий сын», роман «Последний Колонна», повесть «Адо»;

переводы из Шекспира: «Макбет», «Ричард II», «Генрих IV», «Король Лир», «Ричард III», «Венецианский купец»;

многие стихотворения.▼

☒ Приложение 2:

«Один из признанных поэтов лицея, дружен с Пушкиным и Дельвигом. Лучше других воспитанников знает историю, литературу, философию; беспрестанно занимаясь чтением и сочинениями, он не радеет о прочем, оттого мало в вещах его порядка и опрятности. Имея в виду некоторую тяжеловесность его стихов и склонность к гекзаметру, его худобу, вихляющую походку, кривой рот, из которого постоянно льются пылкие речи, высокопарные до неприличия, подвергается обидным издевательствам и насмешкам товарищей (в т.ч. см. эпиграммы и карикатуры, собранные в рукописный журнал «Жертва Мому», — т.н. «кюхельбекериаду»; составители Пущин и Пушкин). Следствием насмешек стала попытка самоубийства через утопление, послужившая к новым, еще более изощренным издевательствам над ним. Но следует отметить, что после неудавшегося утопления один из главных зачинщиков издевательств Пушкин переменил свое отношение к Кюхельбекеру...» (Из отчета демона 9-го класса, в миру людей — надзирателя по учебной и нравственной части Царскосельского лицея титулярного советника Пилецкого-Урбановича М.С.; от 10 июля 1813 г., послан в Канцелярию Сильных Мира Сего.) ▼

☒ Дополненин к приложению 2:

Нет, полно, мудрецы, обманывать вам свет

И утверждать свое, что совершенства нет

На свете, в твари тленной.

Явись, Вилинька, и докажи собой,

Что ты и телом и душой

Урод пресовершенный.

(Эпиграмма лицеиста Алексея Илличевского. )▼

☒  Приложение 3:

«Принят в Северное общество в последних числах ноября 1825 года. На совещаниях нигде не был: а 14 декабря, узнав о замышляемом возмущении, принял в оном живейшее участие: ходил в Московский полк и Гвардейский экипаж. 14-го декабря был в числе мятежников с пистолетом, целился в великого князя Михаила Павловича и генерала Воинова (уверяет, что, имея замоченный пистолет, он целился с намерением отклонить других с лучшим оружием). По рассеянии мятежников картечами, он хотел построить Гвардейский экипаж и пойти в штыки, но его не послушали». (Из «Алфавита членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным делу, произведенного Высочайше учрежденною 17-го декабря 1825-го года следственною комиссиею». ) ▼

☒  Приложение 4:

«Доношу, что по-прежнему особые привязанности Кюхельбекер испытывает к умершим своим друзьям. Мною собственноручно прочитан его дневник за 1840 г. Привожу здесь запись от 26 мая: “Сегодня день рождения покойного Пушкина. Сколько тех, которых я любил, теперь покойны!

В душе моей всплывает образ тех,

Которых я любил, к которым ныне

Уж не дойдет ни скорбь моя, ни смех.

Пережить всех — не слишком отрадный жребий! Высчитать ли мои утраты? Гениальный, набожный, благородный, единственный мой Грибоедов; Дельвиг умный, веселый, рожденный, кажется, для счастия, а между тем несчастливый; бедный Пушкин, страдалец среди всех обольщений славы и лести, которою упояли и отравляли его сердце”. Кроме того, Кюхельбекер часто поминает Рылеева». (Из донесения демона 14 го класса, в миру людей — секретного агента III отделения собственной Е. и. в. канцелярии коллежского регистратора Финкеля Я.С.; от 1 февраля 1841 г., послано в III отделение. )▼

☒  Дополнение к приложению 4:

«Указать агенту Финкелю, что читать собственноручно, т.е. собственными руками, нельзя. Читают глазами, не руками». (Резолюция на донесении агента Финкеля; подпись неразборчива.) ▼

☒  Приложение 5:

«Вчера вечером приехали мы в Веймар, в Веймар, где некогда жили великие: Гете, Шиллер, Гердер, Виланд; один Гете пережил друзей своих... Гете росту среднего, его черные глаза живы, пламенны, исполнены вдохновения. — Я его себе представлял исполином даже по наружности, но ошибся. — Он в разговоре своем медлен; голос тих и приятен; долго я не мог вообразить, что передо мною гигант Гете; говоря с ним об его творениях, я однажды даже просто его назвал в третьем лице по имени». (Из дневника Кюхельбекера, запись от 10 ноября 1820 г. ) ▼

☒   Приложение 6:

«Мною перлюстрировано письмо Кюхельбекера его другу сочинителю Пушкину, писанное 18 октября 1836 г., в коем Кюхельбекер сообщает о своей женитьбе и сравнивает невесту с шекспировой Бетриче: “Grande nouvelle!^{101} Я собираюсь жениться; вот и я буду Benedick the married man, а моя Beatrix почти такая же little Shrew, как и в “Much Ado”, старика Willy^{102}. — Что-то Бог даст? — для тебя, поэта, по крайней мере важно хоть одно, что она в своем роде очень хороша: черные глаза ее жгут душу: в лице что-то младенческое и вместе что-то страстное, о чем вы, европейцы, едва ли имеете понятие”». (Из донесения внетабельного демона, в миру людей — секретного агента III отделения собственной Е. и. в. канцелярии подканцеляриста Финкеля Я. С.: от 19 октября 1836 г., послано в Канцелярию Сильных Мира Сего. ) ▼

☒   Приложение 7:

«Три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житье в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством. Это свидание напомнило мне живо старину: он тот же оригинал, только с проседью в голове. Зачитал меня стихами до нельзя... Не могу сказать вам, чтоб его семейный быт убеждал в приятности супружества... Признаюсь вам, я не раз задумывался, глядя на эту картину, слушая возгласы мужиковатой Дронюшки, как называет ее муженек, и беспрестанный визг детей. Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака: и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз лучшее. Нрав ее необыкновенно тяжел, и симпатии между ними никакой. Странно то, что он в толстой своей бабе видит расстроенное здоровье и боится ей противоречить; а между тем баба беснуется на просторе; он же говорит: “ты видишь, как она раздражительна”. Жаль, да помочь нечем». (Из письма И.И.Пущина бывшему директору Царскосельского лицея Е. А. Энгельгардту от 26 января — 12 июля 1845 г. ) ▼

☒   Приложение 8:

«Толпа солдат Гвардейского экипажа бросилась на двор дома, пройдя Конногвардейский манеж. Я хотел их тут построить и повести на штыки; их ответ был: “вить в нас жарят пушками”... На штыки хотел я повесть солдат Гвардейского экипажа потому, что бежать показалось мне постыдным...» (Из показаний Кюхельбекера следственной комиссии по делу о 14 декабря. ) ▼

☒   Приложение 9:

«Среди прочих вызывал Пушкина. Причиной стала эпиграмма Пушкина по следам визита Кюхельбекера к Жуковскому. Последний рассказывал: “Я накануне расстроил себе желудок; к тому же пришел Кюхельбекер, а слуга мой Яков ненароком запер нас в квартире, и я остался дома”. Пушкин выразил сие в стихах:

За ужином объелся я,

Да Яков запер дверь оплошно —

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно, и тошно!

Общие друзья, Дельвиг в первом числе, зарядили пистолеты клюквою. Выстрелы произошли под смех собравшихся, и все закончилось миром. Позже Кюхельбекер хотел вызвать из-за полной безделицы младшего брата Пушкина — Льва, в прошлом своего ученика, но их помирил Грибоедов.

Само понятие “вздорная дуэль” прочно связывалось с именем Кюхельбекера. Например, когда Пушкин вызвал по мелочи своего бывшего однокашника Корфа, тот ответил: “Je n'accepte pas vòtre defi pour une bagatelle sembladle, non par ce que vous êtes Pouchkine, mais par ce que je ne suis pas Küchelbecker^{103}”. В определенной части общества фраза “потому что я не Кюхельбекер" вошла в пословицу». (Из аналитической записки отделения «А» «О вспыльчивости Кюхельбекера». ) ▼

☒   Приложение 10:

«По изучаемому делу установлено три эпизода. Первый эпизод, имевший место быть в Царском Селе, отмечен 1816 г. Кюхельбекер бросился к В.к. Михаилу Павловичу, стал его обнимать и спрашивать о здоровье своих близких, оставленных в имении Авинорм. Позже Кюхельбекер утверждал, что перепутал В.к. с дядей Альбрехтом. Эпизод второй относится к мятежу 14 декабря 1825 г., когда Кюхельбекер по крайне мере дважды наводил на В.к. Михаила Павловича пистолет: один раз его отбил унтер-офицер, другой раз он спустил курок, с полки пистолета была вспышка, но выстрела не последовало. Установлено, что выстрел не удалось произвести из-за того, что в пистолет набился снег, а вовсе не потому, что, как утверждал Кюхельбекер Следственной комиссии, он специально подмочил пистолет, потому что не хотел убивать В.к., а лишь попугать. Третий эпизод связан с письмом Кюхельбекера к сестре Юстине, где он указывает ей просить покровительства у В.к., уверенный, судя по всему, что В.к., которого он не убил только по случайности, в помощи не откажет. Выводы: необъяснимо». (Из аналитической записки отделения «А» «Об особых, идущих вразрез записям в Книге Судеб, отношениях ссыльного Кюхельбекера и В.к. Михаила Павловича».) ▼

☒   Дополнение 1 к приложению 10:

«Друг Кюхельбекера Пущин заявил в разговоре с другими ссыльными: “Это весьма в духе Кюхельбекера поднять руку на В.к., не задумываясь о каре за это, а затем, сообразуясь с собственными представлениями о чести, считать, что В.к. обязан заботиться о своем несостоявшемся убийце”». (Из донесения демона 12-го класса, в миру людей — секретного агента III отделения собственной Е. и. в. канцелярии губернского секретаря Финкеля Я. С.; от 12 июня 1844 г., послано в Канцелярию Сильных Мира Сего. ) ▼

☒   Дополнение 2 к приложению 10:

«За неимением лучшего считать слова Пущина объяснением поведения Кюхельбекера. Вплоть до прояснения всех обстоятельств дело не закрывать». (Конфирмация по делу «Об особых, идущих вразрез записям в Книге Судеб, отношениях ссыльного Кюхельбекера и В.к. Михаила Павловича». ) ◄

▓             Составил Карояни 2-й                ▓

— Карояни-второй — это вы? — Душа Кюхельбекера невольно обратила внимание на неровную, выдающую безумца подпись.

Демон снисходительно хмыкнул.

— Все ли верно сказано в «Посмертном листке»? — осведомится он, не сочтя вопрос души Кюхельбекера достойным ответа.

— Как-то... неполно, и есть неясности. — Тут душа Кюхельбекера вспомнила, что неясности придется оспаривать в суде; в один миг ее охватило отвращение к сутяжной процедуре, и она поспешила поправиться: — Но моих возражений нет.

— Прекрасно. — Демон махнул рукой, и свиток исчез. — Я с вашего разрешения закурю. — Он добыл из ящика стола трубку, не спеша высек огонь и глубоко затянулся. — Вы любите запах табака? — спросит и сам же ответил: — А я люблю. Трубка — она как женщина, ее изгибы, знаете ли, напоминают мне...

— Скажите, тот демон, который сопроводил меня сюда, звался в миру людей Александром Христофоровичем? — неожиданно спросила душа Кюхельбекера, — Его фамилия была Бенкендорф?

— С чего это вы решили? — опешил демон. — Он такой же Бенкендорф, как я — Карояни-второй.

— Он назвал свое нынешнее имя — Ах и прошлые инициалы — А. и X.

Демон рассмеялся:

— Каков балагур! Его звали Финкелем Яковом Семеновичем. а вовсе не Бенкендорфом. Он наблюдал за Кюхельбекером по заданию Третьего отделения и заодно кураторствовал от нашей Канцелярии. Такое совмещение имеет множество плюсов, но очень обременительно для нервов агента. Финкель стал налегать на вино, пропил казенные средства и был уволен Бенкендорфом от службы. Ею земные дни завершились в белой горячке. Нынче он служит демоном эскорта и, между прочим, самолично вызвался сопровождать вас, когда стало известно о вашем прибытии. А что до графа Александра Христофоровича, то он еще в пору, когда Кюхельбекер и думать не думал о заговоре, особо отмечал пылкость его головы в записке царю Александру Павловичу. Так и написал: «Молодой человек с пылкой головой». Весьма прозорливая душа!

— И что же она поделывает после окончания земных дней Бенкендорфа?

— Что-то по части высоких искусств. Это можно уточнить.

— Не стоит, — сказала душа Кюхельбекера. — Я без того отняла у вас немало времени.

— Время в вашем случае не имеет значения. Но воля ваша... — Демон выпустил клуб дыма. — Итак, решено: коль скоро вы не выразили несогласия с «Посмертным листком», дело Кюхельбекера отправляется в архив. — Он подождал, пока папка исчезнет со стола. — Вам же прежде, чем вы получите назначение согласно задачам отделения «А», дозволено загадать любое желание, и оно тотчас будет исполнено.

— Я хочу покоя, — немедленно призналась душа Кюхельбекера.

На лицо демона накатила тень.

— К сожалению, это единственное, в чем мы вынуждены вам отказать. Так предписано Книгой Судеб.

Над головой демона затренькало. Душа Кюхельбекера только сейчас заметила маленький колокольчик с уходящим от него в стену шнурком и сообразила, что в соседнем помещении дернули сонетку. Демон подождал, пока колокольчик успокоится, и сказал:

— В качестве компенсации за невыполнение изъявленного желания меня уполномочивают, — он возвел глаза к колокольчику, — сообщить о задачах отделения «А» касательно вашего будущего. Извольте выслушать. Я буду краток, хотя и вынужден начать издалека. Итак... В основе всего лежит равновесие. Оно есть фундамент любых проявлений не только человеческой жизни, но даже существования Канцелярии Сильных Мира Сего. Тем более это касается взаимодействия Канцелярии и людей. До поры до времени это равновесие поддерживалось естественным порядком, однако с некоторых пор кривая страданий рода человеческого неуклонно поползла вверх, и возникла угроза установленному миропорядку. Дабы отвести ее, директор Канцелярии с санкции Сильных Мира Сею принял решение. Теперь внимание! — Демон пыхнул трубкой. — Было создано отделение «А», коему вменили в обязанность реализовать проект «Агасфер», а именно: отобрать несколько тысяч душ, наиболее притягательных для всякого рода несчастий, и следить за тем, чтобы они привлекали несчастья не только свои, но и чужие. Таким образом предполагается оттянуть страдания от основной душевой массы. Путь отобранных для проекта душ предопределен — это путь изгоев. С каждым новым телом их страдания усиливаются, и так продолжится до тех пор, пока в них не сосредоточится вся земная юдоль. Тогда эти души будут навсегда изолированы, разумеется, вместе с юдолью. По терминологии, принятой в отделении «А», они — нелепые мученики. Россия с точки зрения появления нелепых мучеников весьма перспективная страна, а русские поэты самый что ни на есть благодатный материал. Как верно подмечено Кюхельбекером:

Душа Кюхельбекера издала сдавленный звук.

— Вы поняли правильно. — Демон сочувственно вздохнул. — Вы из числа упомянутых душ, так сказать, профессиональная неудачница. Помните, как над вами, над вашими светлыми чувствами, смеялись в лицее? Как Кюхельбекер топился в пруду? Как рухнули планы его зарубежной поездки? Как он получил пулю от Похвиснева? Как едва ли не случайно, а вместе с тем предопределенно оказался за две недели до мятежа в числе заговорщиков и чуть не совершил смертоубийство? Но не случись осечка у его пистолета, порази он тогда великого князя — висеть бы ему на виселице рядом с Рылеевым. Но в этом случае он сразу перекочевал бы из неудачников в герои. Вот вам объяснение той странной осечки. А потом нашего вмешательства уже не требовалось. Лишь однажды Кюхельбекер обеспокоил своего куратора Финкеля, когда сочинил поэму «Агасфер». Уж очень точно отобразил он разрушение Иерусалима и гибель Рима, будто память о прежних воплощениях у вас не исчезла. Но нет — мы проверили, оказалось случайное совпадение. Кюхельбекера несло к предписанному итогу, словно шар, пущенный рукой хорошего бильярдиста. А итог лучше всего описан им самим:

— И что же у меня впереди? — спросила душа Кюхельбекера.

— Новая жизнь в человеческой ипостаси. Вас будут звать душой Велимира Хлебникова или душой Осипа Мандельштама — этот вопрос не решен. Но для вас сие не играет роли, ибо вы забудете, чьей душой были прежде, как забывали это не раз. Сострадаю, но таково предписание. Изменить ничего нельзя. Утешайтесь тем, что, принимая на себя удар, вы и ваши товарищи по несчастью спасаете равновесие. Благородная миссия! Все в восхищении, все склоняются перед вашей жертвой, и в конечном итоге получается так, что вы и есть настоящие герои, только незримые, не видимые никому. Слава вам!

В непоказном воодушевлении демон выбросил вперед руку и не удержал трубку, которая по дуге полетела в стену, вошла в нее, как в воду, с бульканьем и пропала. Одинокая прядь на макушке демона распрямилась, словно повторяя движение руки, но тут же опала и свесилась на плечо.

— Когда же мне будет дадено новое обличье? — Душа Кюхельбекера, словно наперекор происходящему, все в больших подробностях повторяла форму своего последнего тела.

— Для вас это произойдет через несколько минут. А в мире людей то же время может растянуться на годы. Кстати! — встрепенулся демон, делая глубокую затяжку — трубка каким-то образом опять оказалась у него в руках. — Ваше право на исполнение любого желания остается. Я хочу сказать: любого из тех, что не противоречат Книге Судеб.

— Могу ли я видеть Пушкина, Дельвига, Грибоедова?

— Вы имеете в виду их души? — уточнил демон ласково. — Они вас ждут, мы предполагали такую просьбу. — Он хлопнул в ладоши и велел вошедшему полицейскому: — Пригласите вольноотпущенную душу Пушкина Александра Сергеевича, вольноотпущенную душу Грибоедова Александра Сергеевича, пребывающую на покое душу Дельвига Антона Антоновича.

И чтобы не мешать долгожданной встрече, деликатно ушел в стену. Лишь облако табачного дыма осталось витать по кабинету — проникающее всюду, приторно-сладкое, удушливое...

Из письма Е. А. Баратынского Н.В.Путяте,

февраль 1825 г. (о Кюхельбекере):

Он человек занимательный по многим отношениям и рано или поздно вроде Руссо очень будет заметен между нашими писателями. Он с большими дарованиями, и характер его очень сходен с характером Женевского чудака: та же чувствительность и недоверчивость, то же беспокойное самолюбие, влекущее к неумеренным мнениям, дабы отличиться особенным образом мыслей, и порою та же восторженная любовь к правде, к добру, к прекрасному, которой он все готов принести в жертву; человек, вместе достойный уважения и сожаления, рожденный для любви к славе (может быть, и для славы) и для несчастья.

Из дневника В.К.Кюхельбекера, запись от 18 августа 1834 г.,

сделанная на девятом году одиночного заточения:

Когда меня не будет, а останутся эти отголоски чувств моих и дум — быть может, найдутся же люди, которые, прочитав их, скажут: «Он был человек не без дарований», счастлив буду, если промолвят: «и не без души».