Сильные Сонины пальчики колдуют над моей хромой конечностью. Сперва мышцы изнутри будто поглаживают, затем их начинает крутить, так, что я от неожиданности ойкаю.

– Николя?.. – Соня смотрит на меня с удивлением. – Что, больно?

– Н-нет… неожиданно, но странные ощущения… словно через мышцу пропустили электрический ток, – признаюсь я.

– Погоди… – Она задумывается. – Я читала в «Вестнике кафедры физиологии Императорского Санкт-Петербургского университета», что профессор Менделеев работает над аппаратом, который использует токи различной частоты для лечения…

Я удивляюсь:

– А чего над ним работать? Возьми полевой телефон, приложи проводки, куда надо, и крутани ручку…

Собственно, метод используется не только для лечения, но и для «задушевных бесед» с некоторыми несговорчивыми «языками».

– Ты серьезно?

Киваю. Правда, о втором применении аппарата не упоминаю. Пока…

– Зачем делать приборы, которые подменяют то, что умеет делать каждая берегиня? – морщит красивый лобик Соня.

Боже, как же она наивна в некоторых вопросах.

– А сколько в России берегинь?

Соня задумывается, неопределенно пожимает плечами:

– Статистики знают точное число, но, насколько я помню, тысяч десять-пятнадцать.

– На всю страну?

– Да.

– А сколько берегинь на фронте? Тысяча? Две… И у каждой не одна сотня раненых и больных. Прибор может освободить их для более насущных задач.

Соня хмыкает, продолжая делать пассы над моей ногой. Холодные и раскалённые иголочки попеременно вонзаются в мои мышцы. Это не больно, скорее – непривычно. Но мне становится всё лучше и лучше, а пострадавшие связки голеностопа уже почти не дают о себе знать.

Берегиня убирает пальцы от моей ноги.

– Попробуй пройтись…

Встаю, хватаюсь за трость… Мой обожаемый санинструктор тут же отбирает у меня палку.

– Сам, сам… без подпорок.

Делаю несколько шагов по эскадронному медпункту, почти не хромаю. Небольшая боль осталась, но…

– Ещё пара сеансов, шер ами ротмистр, и нога будет как новенькая, – улыбается она.

Тянусь поцеловать Соню, но в дверь стучат.

– Господин ротмистр, вы здесь?

Кого там ещё несёт в самый неподходящий момент? У меня тут, можно сказать, ле гранд романтик… (исправно, по мере возможности, посещаю занятия французским вместе с Будённым. И девушку любимую лишний раз увидеть, и язык освоить. Два в одном, как говорили когда-то в моем родном мире).

– Здесь. Кто там?

– Поручик Шведерский.

– Входите, Мишель.

Поручик, статный двадцатипятилетний молодец из нового пополнения нашего эскадрона, командир второго взвода, выглядит обеспокоенным и взволнованным.

– Что за трабл?

Непонимающий взгляд. Опять меня занесло в американизмы из двадцать первого века…

– Простите, Мишель, это американское словечко. Прилипло к языку. Что случилось?

– Вот, – Мишель протягивает изрядно измусоленный и помятый листок.

Вглядываюсь в отпечатанные строки с дореволюционной орфографией и мудрёными словами.

«Ко всем другим бедствиям, которые испытывает Россия, прибавилось еще новое великое бедствие: война с Японией. Россия переживает исключительный момент: её государственный строй накануне коренного изменения своих основных форм… В последнее время самодержавию нанесены тяжкие поражения, они-то поставили его на край гибели. Поражения эти двух родов: внешние – на Дальнем Востоке, внутренние – в борьбе с социально-революционным движением. Царская клика втянула Россию и в злосчастную войну с японцами, надеясь этой войной отвлечь внимание тех, кто думает о благе Родины, от того, что он делал внутри страны, как калечил, как душил в ней всё живое. Несчастливая война, начатая из династических и спекулятивных целей, истощила и без того надорванные силы народа. Несмотря на это, правительство, по-видимому, решило, во что бы то ни стало, добиться победы и, укрепив этим свой престиж, задушить проснувшееся сознание народа»[25].

Офигеть… а вот и революционные агитаторы добрались до фронта.

– Большевики? – Выходных данных на листовке, разумеется, нет.

– Кто? – недоумевает поручик.

Если склероз мне не изменяет, РСДРП раскололась на фракции в 1903-м, но вряд ли офицеру-фронтовику есть до этого какое-то дело.

– Социал-демократы, – поправляюсь я.

– Скорее, эсеры.

– Откуда у вас это, поручик?

– Отобрал у бойцов нового призыва. Хотели употребить на самокрутки. Я, было, решил, что какую-то книгу раздербанили, а оно вот что оказалось…

– А сами бойцы что говорят?

– Говорят, нашли в отхожем месте.

– Странное место для антивоенной агитации. Большую часть употребят по назначению. Для подтирки.

– Но сперва прочтут… кто грамотный. А что-то схоронят про запас и на те же «козьи ножки». А уж ежели зайдёт разговор на тему войны, то и агитаторы своё слово скажут.

– Как думаете, Мишель, кто мог пронести в эскадрон эту заразу?

Поручик пожимает плечами.

– Вряд ли кто чужой, господин ротмистр. У нас в эскадроне не проходной двор.

Это Шведерский верно подметил. Из гражданских к нам доступ есть только у Гиляровского. Да и то, какой Дядя Гиляй гражданский? Считай свой, боевой товарищ.

Полковые и прочие офицеры гарнизона? Так глубоко революционные идеи ещё не должны были проникнуть, хотя… где-то на Черноморском флоте уже командует крейсером «Очаков» лейтенант Шмидт…

Нет, агитатор со стороны был бы заметен. Значит, он здесь, в эскадроне.

У нижних чинов выход в город строго ограничен, без увольнительной выход за территорию расположения настрого запрещён.

Офицеры пополнения, скорее всего, тоже отпадают.

Кто остаётся? Вольнопёры! Господа вольноопределяющиеся. Формально те же нижние чины, но по положению и степеням свободы ближе к младшим офицерам. Им с выходом в город проще, чем прочим нижним чинам.

Кручу прокламацию в руках.

Какой интересный способ печати. Не типографский точно… Но и не от руки, хотя и похоже.

Соня словно угадывает мои мысли.

– Это гектограф, Николя.

– Что? – Никогда в прежней жизни про такое не слыхал.

– Гектограф. Технологически элементарно: плоская емкость, да хоть противень с бортиками, заполненная смесью желатина, глицерина и воды, столярного клея. Образуется такой… студень. Далее на листке пишется текст печатными буквами, прикладывается к застывавшей смеси… от одного оттиска можно получить до сотни копий, – спокойным тоном поясняет берегиня.

– Мадемуазель Серебрякова, откуда такие обширные познания? – Брови поручика удивленно ползут вверх.

Каюсь, я тоже слегка ошарашен.

– Мсье Шведерский, мой батюшка не всегда был профессором истории и автором популярных брошюр по этому предмету. Был и он молод, и в студентах увлекался некоторыми прогрессивными идеями. Но потом встретил мою маменьку, потом появилась я…

Понятно, и бывшему вольнодумцу господину Серебрякову вдруг резко стало не до революции.

– Стало быть, напечатали где-то в Ляояне, а оттуда как-то прокламация попала к нам в расположение, – играет в «Холмса» поручик.

– Мишель, не переоценивайте наш Ляоян. Это для наших войск он – центр хорошо укреплённой позиции. Китайцам наши политические… – с трудом удерживаю готовое слететь с языка словечко «разборки», – разногласия… безразличны. А политически активных русских здесь почти нет. Скорее всего, листовки прибыли откуда-то из Красноярска или Харбина.

– Николай Михалыч, что нам с этим делать? – вздыхает Шведерский.

Хороший вопрос.

Сообщить Сухорукову или Николову, и пусть занимаются компетентные ведомства: жандармерия и контрразведка? Выявят они таинственного агитатора? А если выявят, где гарантия, что они выхватят всю цепочку?

– Мишель, подробный рапорт на мое имя. С указанием, у кого из рядовых вы изъяли эту агитку… Я тоже составлю подробный рапорт по команде. Но оба документа пока придержу. Постараемся выявить агитатора в наших рядах своими скромными силами.

Доверительно наклоняюсь к Шведерскому:

– Пригласите ко мне господина ротмистра Скоропадского.

Мишель козыряет и исчезает за дверью.

– Душа моя, – целую Соню в висок, прикрытый прядкой чудесных волос, – спасибо за лекарское искусство, но, как видишь, служба зовёт.

– Будьте осторожны, господин ротмистр, вижу, вас опять влечёт в рискованные приключения, – иронизирует Соня и добавляет серьёзно: – Я не переживу, если с тобой что-то случится.

Она обнимает меня и быстро, словно клюет, целует в губы.

Надоевший дождь лупит по крыше.

Сидим со Скоропадским в закутке, гордо именуемом моим кабинетом и вмещающем, кроме нас двоих, письменный стол, пару стульев и самодельные полки для бумаг и прочего канцелярского имущества.

В который раз просматриваем список вольноопределяющихся нашего эскадрона в попытках вычислить эсеровского агитатора.

– Воронович Николай Владимирович, вольноопределяющийся первого разряда, сбежал из Пажеского корпуса в добровольцы…

– Сбежал? – уточняю я.

– Самовольная отлучка, – сверяется с бумагами Скоропадский.

– Рисковый парень. Но не думаю, что это он…

В ответ на невысказанный вопрос поясняю:

– Когда бы он успел в Пажеском корпусе наработать такие связи с эсерами?[26]

Скоропадский хмыкает, но оставляет свое мнение при себе.

– Всяких Капитон Илларионович, вольноопределяющийся второго разряда, студент четвертого курса Технологического института Императора Николая Первого.

– Горячее! Студенческая среда благоприятствует радикальным идеям.

Берём на карандаш.

– Осадчий Павел Аверьянович, вольноопределяющийся третьего разряда, выпускник Киевской учительской семинарии.

– А, помню его… из крестьянского сословия парень. Кажется, второй сын зажиточного сельчанина из-под Херсона.

– Тоже потенциально наш кандидат. Остальные вроде кажутся вполне благонадежными…

Судя по списку, остальные наши вольнопёры из вполне «благополучных», как и Коля Воронович, дворянских семей.

– И что будем делать, Николай Михалыч? Как определим, кто из этих двоих?

– Заключим пари: Осадчий или Всяких? – улыбаюсь я.

– А вдруг оба? – пугается Скоропадский.

Успокаиваю его:

– Помилуй… Сразу два эсера на наш эскадрон… Теория вероятности говорит нам, что это крайне сомнительно.

– Теория вероятности? – на лице Скоропадского изумление. – Что ещё за история такая? Или вы имеете в виду математическую теорию вероятностей Остроградского, Лапласа и Гаусса?

– Не заморачивайтесь, Павел Петрович, я в фигуральном смысле.

Гоняю мысли по кругу.

Наши предположения со Скоропадским, по сути, построены на песке. Но даже в высшем свете могут быть молодые люди, разделяющие радикально-социалистические идеи. Вспомнить хотя бы Софью Перовскую, дочь петербургского губернатора, потомка рода Разумовских и организатора убийства Александра Второго.

Белая кость, голубая кровь…

– Может, ну её, эту самодеятельность? – Скоропадский машинально поглаживает единственной ладонью пустой рукав кителя, заправленный за ремень. – Ты, Николя, знаком хорошо и с контрразведкой, и с жандармами. Они профессионалы и разбираются в таких вещах лучше нашего.

Со скепсисом говорю:

– И возьмут под подозрение всех подряд из нового пополнения. Вся боевая учеба накроется медным тазом, а мы с тобой, как и остальные господа офицеры эскадрона, замучаемся писать рапорта и объяснительные. Ты этого хочешь?

Скоропадский тяжело вздыхает, понимает, что я кругом прав. А у меня прямо руки чешутся самому разобраться в истории с агитатором.

– Паш, давай договоримся так – мы его установим, а потом передадим аккуратно наши наблюдения и соображения в руки Николова и Сухорукова.

– Bien[27]. Но каким макаром?

Кручу в голове все, что помню из своего мира про полицейские приемчики – из книг, из сериалов…

– Вот скажи, Пал Петрович, где лучше всего вести агитацию? У нас, в эскадроне.

Скоропадский смотрит удивленно, явно не въезжает, к чему я веду.

– На занятиях по самоподготовке, – развиваю мысль я. – Счёт, письмо, чтение… Под этим соусом можно неграмотному товарищу любую пропаганду и агитацию впарить.

– У нас десять вольнопёров. Как поймём, кто из них кто?

– Послушаем. Под дверью, незамеченными.

Скоропадский открывает рот… чувствую – хочет возразить.

– История в белых перчатках не делается[28].

– Понимаю… Но подслушивать…

– Мы – эскадрон особого назначения, и методы у нас – особые.

Возразить Скоропадскому нечего.

Следующие два дня нам приходится с самыми разнообразными ухищрениями незаметно мониторить педагогические экзерсисы господ вольноопределяющихся.

Дождь не перестаёт, и это нам на руку. Кутаемся в плащ-палатки, лица прикрыты капюшонами, кто там в задних рядах слушает, и не разглядеть. Тем более в полутьме землянки, в которых постигают премудрости грамматики и арифметики новобранцы.

– Употребляемые нами цифры заимствованы европейцами у арабов и потому называются «арабскими», – мел в руках вольноопределяющегося третьего разряда Павла Осадчего постукивает по самодельной грифельной (тут её называют аспидной) доске, рисуя цифры от одного до десяти.

– Ишь ты, арапские цифры, – балагурит кто-то из первого взвода.

– Арапы и арабы – сиречь не одно и то же, хотя издавна и живут рядом друг с другом в Северной Африке, – Осадчий поворачивается к слушателям. – Есть ещё римская система записи чисел, но она гораздо менее удобна, чем арабская.

– А как раньше на Руси числа записывали, ну, до арапских цифер? – интересуется кто-то из любопытных.

– Да, как и римляне, буквы использовали.

Оставаясь в тени у входа в землянку, прикрытые плащ-палатками, слушаем Осадчего ещё минут пять. Разговоры всё о цифрах, числах да о счёте.

Трогаю Скоропадского за плечо и киваю на дверь. Нас ждут дальнейшие тайные разыскания.

Воронович тоже весь обсыпан мелом – испачканы не только пальцы, но и обшлага его гимнастерки и даже нос с кончиком уха.

– Букв в русском языке, братцы, общим счётом тридцать пять. Из них одиннадцать гласных, три полугласные… – бывший паж обводит меловой чертой три буквы: «Ъ», «Ь» и «Ы», – и двадцать одна согласная.

Слушатели как могут чиркают карандашами в тетрадках, выводя буквы. Не у всех получается с первого раза.

Коля ходит между «учениками», некоторые из которых годятся ему в отцы, поправляя и показывая.

Парень лёгок в общении и не спесив, хотя ещё несколько месяцев назад вращался совершенно в другом обществе, в кругах высшей аристократии.

Воронович много шутит, но опасных разговоров с сослуживцами не заводит.

Скоропадский вопросительно смотрит на меня. Киваю ему в сторону выхода из землянки.

Под косыми струями дождя плотнее кутаемся в плащ-палатки.

– Если методом исключения, то искомый агитатор революционер – Всяких? – чувствуется, перспектива тратить время на последнего потенциального подозреваемого не слишком улыбается Скоропадскому.

– Павел Петрович, понимаю, промокли и устали слушать, но давайте не расслабляться. Хочу убедиться наверняка, с уликами.

– Вы правы, Николай Михалыч. Идёмте.

Уже вечер.

Территория расположения эскадрона нашими общими стараниями неплохо освещена – столбы с масляными и керосиновыми светильниками расставлены вдоль дорожек, вернее деревянных мостков, сколоченных и брошенных поверх грязных ручьев, в которые превратились тропинки и дорожки.

Пробираемся по мосткам к расположению первого взвода, где как раз учительствует Капитон Илларионович, студент-недоучка из петербургской Техноложки.

Прежде чем войти в землянку, останавливаемся у двери, прислушиваемся.

Голос Всяких бубнит с выражением из-за двери, но слова разобрать можно.

– Вот шли по дороге два мужика: молодой да старый. Видят: на дороге – мешок денег. Молодой поднял и говорит: «Вот бог мне находку послал». А старик ему в ответ: «Чур, вместе».

С интересом прислушиваюсь.

– Молодой в ответ: «Нет, мы не вместе нашли, я один поднял». Ничего ему старик на это не ответил. Прошли они ещё немного. Вдруг слышат, скачет сзади погоня, кричат: кто мешок денег украл! Молодой струсил и сказал: «Как бы нам, дядюшка, за нашу находку беды не было». Старик сказал: «Находка твоя, а не наша, и беда твоя, а не наша». Малого схватили и повели в город на суд, а старик пошёл домой.

– Так и поделом ему. А старик ни при чём! Всё правильно, у тебя, Капитон, в твоей книжке написано.

– Ну, Лев Толстой, даром, что граф, а в жизни понимает. Сам с крестьянами косит-пашет, да детишек их уму-разуму учит.

– Баре, они – ить тоже разные бывают. Этот твой Толстой – голова, я слыхал.

– А ведь история-то эта, ребята, – вдруг выдает Всяких, – про нынешнюю войну.

– Да ну?

Еле успеваю поймать Скоропадского, будущий гетман уже дернулся, чтобы распахнуть дверь.

Прикладываю палец к губам.

– Давай дослушаем, Пал Петрович. Похоже, самый сок сейчас пойдёт.

– А вот так. С чего японец на нас напал? – Голос Всяких идёт вверх.

Ему, похоже, не впервой перед людьми выступать. Опытный.

– Как с чего? Басурман он. Гадостей России хочет сделать, – звонко вступает чей-то молодой голос.

– Не барагозь. Ероха! Земля японцу тутошняя глянется. А мы её уже заняли, – это кто-то постарше, и, судя по всему, поопытнее, чем Ероха.

– Братцы, да какая же это наша земля? Это ж Китай. У них тут и свой народ, и свой закон, и свой император.

– Была китайская, станет наша! – залихватски замечает кто-то из невидимых бойцов басом. – Землица тут добрая, её на всех хватит, а то у нас в Ярославской – супесь на суглинке, а лучшие земли по сию пору у бар.

– Так, может, братцы, лучше на своей земле порядок навести? – прорезался Капитон. – Чтобы и закон для всех один, и земля, чтобы для всех поровну! В первую очередь, для тех, кто на ней работает, а не прибыли стрижёт… Дороги нормальные построить, грамоту всем дать, голод и болезни под корень извести…

Собрание загалдело.

– Не говори глупостей, Капитон Илларионович! – осаживает кто-то басовитый пропагандиста. – Кончится война, тогда и будем думать, а пока надо делать, что командование приказывает. Мы, чай, не бестолочь. Люди почтенные, служивые.

– Будем брать гада? – шепчет Скоропадский, уцелевшей рукой нашаривая кобуру револьвера под плащ-палаткой.

– Будем, Паша, – киваю я. – Но не сейчас.