Раз осенью я ходил по лыко вместе с Лаврушом с Мосиева (деревня). Дело это было около Покрова, подмерзло. Вот мы идем долбинкой (тропка), а время не рано, перед потемками. Вдруг слышим пение, вот поет кто-то. Да и раз я и говорю: «Лавруш, слышишь?» — «Слышу, — говорит, — кто-то поет». Слов разобрать не можем, а голос слышим. Ну, это так и оставили, мало ли кто поет. Попошли немножко, видим, березняк, такой хороший. «Давай, — говорю, — Лавруш, подерем этот лык». Он отошел эдак в сторону от меня, срубил березу, дерет себе лыка, я тоже. Вдруг как закричит во все горло, я испугался, да к нему ну бежать. Прибежал, спрашиваю: «Что ты, Лавруш?» А он и слова выговорить не может, только молчит. Еле-еле пришел в себя и говорит: «Пришла, — говорит, — ко мне девка, высокая, белая, косы распущены, да как схватит меня рукой за галстук (шарф), и галстук сорвала». Я посмотрел, а у него на шее пятно большущее, багровое, как будто пальцем придавлено. «Ну, — говорю, — Лавруш, побежим скорее домой, это леший с нами шутит, чтобы чего худого не сделал, видно, березняк-от — это его». Тут мы с Лаврушем скорее домой, и лыка оставили. Истинная правда.

Пришла, говорит, ко мне девка, высокая, белая, косы распущены (рис. Л. Альбрехта)