Знавал я мужика, тоже с Пельшины, такой дурной мужичонка, дурнее меня. Он-то и рассказывал, как нечистый носил. На Пельшине-то Егорьев день пивной праздник. «Я, — говорит, — с Егорьева дня пировал долго, пировал, пировал, да вижу: мужики-то беруччо за соху. Стой, думаю, будет и мне пировать; да пуще баба ругаеччо, поедом съела. Встал я утром ранехонько, нашел немножко винца, опохмелился да и говорю бабе: „Баба, я седни пойду в кузницу, надо сошники[62] товарить да начинать пахать“. — „Дак що? Ступай, будет уж пировать-то. Смотри-ка, все пашут, а у тебя сошники еще не готовы“, — и пошла, и пошла. Я схватил скорее шапку да сошники и побежал, а она еще на дорогу-то напевает. До кузницы не шибко далеко, иду это я потихоньку, и всего-то версты с четыре; думаю, все равно день-то манит, а в голове-то не то щобы шумит, а так неловко, ну, знамо, дело с похмелья. Вдруг, братец ты мой, нагоняет меня мужик на лошади, и мужик-то знакомый. — „Садись, — говорит, — паре, подвезу“. Я сел, и поехали. Едем да разговариваем. Подъехали к кабаку, мужик остановил лошадь. „Выходи, — говорит, — выпьем по стаканчику. Я привяжу, — говорит, — лошадь, да и иду за тобой“. Я вошел в кабак, выпил стаканчик, сижу, дожидаюсь мужика, а его нет да и нет. Вышел из кабака, смотрю: ни мужика, ни лошади нет, их и след простыл. Ну, думаю себе, видно, неохота ему меня везти-то, и обманул, и пошел я, братец ты мой, один; до кузницы недалеко, скоро дойду. Вот иду, смотрю: стоит солдат, да и с ружьем. „Куда ты, — говорит, — черт серый, лезешь, или не видишь, что здесь караул“. Что, думаю, за оказия, какой такой караул. „Да какой, — спрашиваю, — служба, караул-то тут?“ — „Дурак, видишь, застава, да ты, приятель, откуда?“ — „А с Пельшины мы, — говорю, — будем“. — „Никакой я Пельшины не слыхал, где это такая Пельшина?“ — „Да в Вологодской губернии“. — „По кой это черт тебя сюда-то несет?“ — „В кузницу, я, служба, пошел, сошники наваривать“. — „Давно ли из дома-то?“ — „А часа с три; не боле будет“. — „Ну, дак скоро это тебя леший нес. Ведь ты пришел в Казань, верст триста за Москву, будет это Казань-то“, — говорит солдат. Вот те, думаю, раз, и взаправду меня черт носил. А служивый только хохочет, ему что? Не пахать, и надо, отстояв свои три часа, да и в казармы, а мне до Пельшина далеко. Расспросил я служивого, как мне пробраться домой, и пошел. Думаю себе, хоть и не так скоро, как черт меня нес, а все-таки дойду. Иду это я себе потихоньку, вдруг догоняет меня тройка, ямщик едет порожним. „Садись, — говорит, — подвезу“. Я сел, едем потихоньку, приехали в Москву, все как следует, да прямо к трактиле. Приходим в комнату, все как следует, трактил, дак трактил и есть, как и у нас в Кадникове. Ямщик заказывает чаю, принес нам половой приборы. „Дайте-ка нам, — говорит, — полумерок водки“. Принесли и водку, рюмки, все как следует. Ямщик наливает рюмку. „Пей“, — говорит. „Нет, брат, ты начинай“. Тот выпил, наливает другую. Я взял рюмку, хочу пить, да и перекрестился. Как, братцы вы мои, перекрестился, так ни Москвы, ни трактира, ни ямщика и не стало, а сижу я на елке, и еловая шишка в руках, а деревня-то наша и видна с елки-то. Дак вот какую штуку сыграл со мной леший, да скоро же он, ребята, и носит, а кажись, и ехали-то тихо».

Сижу я на елке, и еловая шишка в руках (рис. Л. Альбрехта)