Я жил в работниках в селе Романовке Балашовского уезда у крестьянина Королева. Как раз на третий день Масленицы сноха хозяина Марья уговорила мужа ехать к родным в село Кошелево. Я поехал с ними за кучера. Дорогой грудной ребенок Марьи раскричался, и удержу ему нет, уж она и так и сяк — не унимается да и только. Приехали. Я выпряг лошадей, вхожу в избу, а ребенок Марьин заливается на все голоса. И что ему ни делали — кричит и кричит. Призвали бабку, что от крику лечит. Взяла она его, пошептала, внесла во двор курам под насест, а потом в чело печки головой пихала — не помогает, еще пуще кричит. Взяла опять Марья ребенка тешить (качает его на руках, ходит по избе). Кое-как поужинали, легли спать. Марья положила ребенка в люльку, качает, а он-то ревет. Не вытерпела мать, да и скажи: «Чтобы тебя черти забрали, проклятого». После этого ребенок тише стал плакать, а потом и заснул.

А потом в чело печки головой пихала — не помогает (рис. Л. Злотникова)

Вышли в дверь (рис. Л. Злотникова)

Не помню, долго ли я спал, только вдруг слышу голос Марьи: «Мамынька». Просыпаюсь, смотрю, Марья теребит мужа: ведь Аксютки-то нет. Я вскочил. Марья плачет. Все повскакивали, суетятся: кто на полати, кто под печку заглядывает. Вышли во двор, стали искать, и все молитву творим. Вошел это я в хлев, где лошади стояли, — Господи Иисусе, — в санях лежит ребенок, завернутый в пеленках, и только всхлипывает. Схватил я его, принес в избу. «Вот, — говорю, — Марья, ведь загубила бы ты ребенка». А она схватила ее и залилась горькими слезами. «Век, — говорит, — не буду, и другу и недругу закажу». Вот какое оно, проклятие-то.