Крестьянин деревни Окарыхи жестоко поплатился за непочтительность к овинному. Хороший, степенный и умный был мужик Тихон Сосипатрович. Деревенское общество много раз выбирало его в сельские старосты, но он всякий раз отказывался от этой чести.

— Ослободите, православные, — говаривал мужик. — Выберите другого. Ежели я приму на себя такой чин, то мне придется с добрыми людьми ссориться, браниться и в грех вступать, а я этого не желаю, мне охота с вами в мире пожить.

Ну, прошение его и уважают, потому — первый человек в обществе, а главное, человек больно нужный, всякого он из нужды выручит, хлеба даст и деньгами ссудит и никогда тебе не напомнит, ждет, пока сам не вернет. Был он человек бездетный, жил с одной женой Маврой. Хотя оба и в летах, но здоровые, работать злые, и всего у них было много. Справные люди, жили хорошо. Каждое воскресенье и праздник в церковь ходили, нищую братию оделяли. Одним только Тихон Сосипатров пренебрегал: лет пять не справлял именины овинника.

Соскочил с печи, вон из избы, бежит на гумно, а овин так и полыхает (рис. Л. Альбрехта)

— Самое пустое это дело, — говорил Тихон. — Разве есть какие овинные?

Ну, тот и дал о себе вестку.

Сняли они хлеб, насадили сушить овин на ночь, а чтобы утром, на зорьке, обмолотить. Насадил Тихон овин, потушил огонь и пошел домой, чтобы отдохнуть на печке; только он лег, не успел глаза сомкнуть, как слышит крик:

— У Тихона Сосипатрова овин горит.

Соскочил с печи, вон из избы, бежит на гумно, а овин так и полыхает. Народ сбежался, стройку растаскали, а хлеб, рожь, до последнего зерна испепелился.

— Экое несчастье, — говорил народ. — Все погорело.

Тихон изладил заново овин, опять снопов насадил, а сам по дворам пошел. Не успел на печь залезть, как на поле кричат:

— Овин Тихонова горит, овин горит.

Дотла и другой овин сгорел, ровно корова языком слизнула. Поставил третий овин, такая же участь и этот постигла. Тихон с хозяйкой советоваться: как быть, что делать? Мавра баба разумная, посоветовала к попу сходить:

— Он наставит уму-разуму.

Точно, батюшка-покойник, царство ему небесное, наученье такое сделал:

— Построишь новый овин, — сказал покойник, — станешь сушить хлеб и покарауль: это, по моему мнению, овинный бедокурит, озорничает нечистый.

Тихон за наученье сунул в руку батюшке и исполнил, что тот ему приказал. Построил новый овин, ночью высушил снопы, огонь в полаз потушил, взял кол и сел за пеледу[142]; поджидает, не покажется ли где овинный с огнем. Недолго пришлось ждать. Смотрит: идет гумном сосед его Иван, идет спешно и по сторонам озирается; подошел к овину, выхватил из подзастрехи[143] пучок соломы, чиркнул спичкой и стал зажигать. Тихон Сосипатров выкатил из-за пеледы да как хватит колом соседа. Тот — дралка; Тихон с колом за ним, бежит да сыплет. Сшиб с ног Ивана, а сам знай накладывает да приговаривает:

— Так-то по-соседски-то поступаете? — шумит. — Четвертый овин удумал спалить.

Тихон как хватит колом соседа (рис. Л. Альбрехта)

А Иван, вместо того чтобы скорее повинную принести и замиренья просить, все матерком, матерком Тихона-то. Ну тот, известно, в сердце вошел, пуще колом насаживает. Оставит на малое время, думает, будет с него, а Иван опять бранится, растравляет Тихона-то. Даст себе передышку Сосипатров и еще угощает доброго соседа. Бил он соседа, бил, инда сам весь изнемог. Иван перестал браниться, лежит и уже не дышит. Тихон нагнулся к нему, полагал, не притворился ли. Где, весь дух вышиб, кончину принял от кола-то. Тихон домой — бабу зовет:

— Пойдем-ка поскорее, тело убрать.

По дороге к овину Тихон говорит:

— Ведь я соседа убил. Иван овин пытался поджечь, а я подкараулил и колом попотчевал. Надо подальше куда его оттащить.

Прибежали к тому месту, где убитый лежал, а его уж и нет.

— Ах ты, грех какой, — вскрикнул Тихон. — Знать, уполз. Беда теперь моей головушке, на каторжные работы сошлют.

Вернулись, до утра не спали: пойдет ли уж тут сон, когда эдакое страшное дело стряслось. Утрочку Сосипатров вышел на улицу, чтобы узнать стороной про соседа, гребтится[144] на сердце-то, боится за свой грех, глядь, а сосед Иван навстречу.

— Здорово, Тихон Сосипатрыч, — говорит Иван. — А я было к тебе.

— Просим милости, — отвечает Тихон. — Пойдем в избу.

И глядит на соседа, ни в чем невредим стоит перед ним Иван, смотрит на него приветно, доброжелательно.

— Ничего, здесь перетолкуем, — говорит сосед. — Все ли у тебя благополучно, Тихон Сосипатрович?

— А ще? — спрашивает Тихон и сам пытливо глядит на Ивана.

— Да хозяйка моя ночью на двор выбежала, — сказывает Иван, — так слышала, как на твоем гумне кто-то стонал и на столбу у овина дубиной стучал. Хотел я досмотреть, да, правду сказать, позабоялся: не овинный ли, мол, зубы на кого точит.

Полегче вздохнул Тихон Сосипатрович, отлегло от сердца-то:

— Кажись, у меня все слава богу, благополучно, — отвечает соседу. — Позапоздал я сегодня, надо торопиться овин обмолачивать.

— Ступай с богом, — сказал сосед Иван. — Я об этом и хотел тебе доложиться.

На токе Тихон и рассказывает своей хозяйке:

— Какое диво, Финоговна, как я вечерось бил Ивана, замертво на месте оставил: а он седна у ворот со мной разговаривал, и хоша бы чем-нибудь себя выдал: говорит ласково, по-хорошему и упредил меня, чувствует, значит, что обижаться ему на меня не следует.

Выслушала мужа Мавра до последнего слова.

— Да его ли ты накрыл, — промолвила баба. — Не другого ли кого ты нахаживал?

— Кажись бы, его, — раздумчиво ответил Тихон. — Разве я обознался.

— То-то, не овинный ли тебе представился?

Ухмыльнулся Сосипатрыч.

— Полно, глупая, не дело ты болтаешь.

Молотит, а сам беспокоится. «Кого же я убил, — думает. — Как я ему сыпал, как накладывал». Ожидает, не подойдет ли кто, не объявит ли, что вблизи мертвое тело оказалось. Не слыхать. День прошел — не слыхать, завечерело, о мертвом теле помина нет. Успокоился Тихон Сосипатрыч, поужинав, и на печь завалился, а хозяйка на лавке пряла, сквозь окошки от огня светок небольшой на волю бил.

Деревня Окариха на берегу вытянулась, избы окошками на реку Большой луг глядят. Изба Тихона Сосипатрова посередке стояла, с левой стороны проездной проулок к реке, мелко тут, куры в броде переходят. Ночь стояла наволочная, временем из-за туч месяц проглядывал. Вот, часов так в 10 ночи, Мавра и слышит: с улицы в подоконницу стучат. Она подняла иконенку, видит: человек в свету стоит, одет по-кучерскому и с плеткой в руках.

Кучер стоит под окном (рис. Л. Альбрехта)

— Чего тебе надо, добрый человек? — спросила.

— Да вот с господами еду, — отвечал кучер, — да не знаю, как через реку перебраться. Впервый еду, боимся.

— Поезжай смело, родимый, — говорит Мавра. — В этом месте не глыбко.

— Да, слышь, место-то незнакомое. Не потрудится ли твой хозяин, не покажет ли нам место?

Хозяйка крикнула, разбудила мужа, тот слез и к окошку, видит: кучер стоит, а в сторонке тарантас, и в нем два барина сидят, цигарки курят.

— Чего ты сомневаешься? — говорит Тихон человеку в кучерской одежде. — Дорога прямоезжая, вода тут разве по лодыжку захватит.

А кучер ему в ответ:

— Все же мы опасаемся, выде, пожалуйста, почтенный, укажи нам переправу. Господа за труды заплатят.

Тихон пообиделся:

— Платить мне не за что, невелики <труды>, — сказал Сосипатров, — а перевести, я, пожалуй, переведу коней.

Тихон опустил кнутовище в воду (рис. Л. Альбрехта)

Как был, в одной рубахе и босиком, так и вышел за ворота, пошел к реке, а кучер, взлезши на козлы, за ним поехал, господа цигарки курят, дымок так и пышет. У бережка Тихон приостановился, спросил у кучера кнут, взял и опустил кнутовище в воду.

— Видишь ли, — сказал, — полтора вершка нет. И дальше не глубже. Не стоит и мерить. Поезжай свободно.

А человек в кучерской одежде с козел просит:

— А ты ногой-то стань: мне видней будет.

Сосипатрич усмехнулся, шагнул:

— Гляди, — крикнул и встал ногами на дно реки.

Только он встал, как тарантас с барами и человек в кучерской одежде с лошадьми исчезли, а сам он очутился в больших хоромах.

Начальник закричал на мужика (рис. Л. Альбрехта)

— Стою я посреди горницы, — рассказывал после Тихон Сосипатрович, — барин али какой атаман сидит за столом, в креслах, и с шеи на грудь цепь свесилась, вот в каких земские начальники сидят; барыня расхаживает взад и вперед по полу, и вот так унывно кто с израсчевой печки стонет. Атаман начальник-то на меня как закричит грубым голосом:

— Что ты, подлец, как человека-то изувечил. Разве так возможно драться?

Я так и дрогнул, оброб очень.

— Виноват, ваше превосходительство, докладываю: сосед у меня три овина сжег, четвертый хотел поджечь, а его и поучил.

— Какой черт сосед, — напустился на меня начальник. — Ты моего закадычного друга изорочил — вон он так на печи-то стонет. Я тебя за это, подлеца, в Сибирь на каторгу сошлю.

Я вертелся, вертелся, душой-то кривлял, кривлял, и никак-то не могу отвиляться, а барин пуще распаляется, напирает на меня и кричит:

— Розог. Палок.

И барыня в его руку тянет:

— Отодрать мужика хорошенько, — говорит, — он моего полюбовника изурочил. Куда он теперь годен?

Я тут и взмолился:

— Господи, помилосердуй. Крест честной, животворящий.

И не успел докончить молитвы, опять очутился во мху, близ бережка, и никого вблизи нет. Тут я и вспомнил слова-то нашего отца духовного: справедливо предсказал, кто овины у меня жег. С тех пор каждую осень в Сергиев день не позабываю справить именины своего овинного.