<…> Молодочка рада-радехонька (с этого) муженьку; раз муж и стал ее по ночам навещать, сперва раз в неделю, потом по два и по три раза, а дальше зарядил уже каждую ночь ходить. Бабочке любо, что с милым мужем часто видается, но домашним об этом ни гу-гу. Свекровь или свекор когда спросят: «Куда ты это ночью бегала?» — «А скотинку проведать, — ответит сноха. — Овечки благо ячили».

От мужа письма идут, в самом Питере он служит, жене и родным поклоны отписывает, про свое жительство обсказывает и со слезами просит, чтобы его не забывали, особливо в деньгах большую нужду имеет. Молодайка и ухом не ведет, домашние, как только начали читать: «Любезнейшим моим родителям», — горько плакать, а солдатка ни одной слезинки не выронит, слушает хладнокровно и как будто даже улыбается. Неладно дело. А уж по деревне слушок ходит, что к солдатке змей летает: ночной сторож не однова видал, как нечистый над их усадьбой из крыши рассыпался. Свекор и подкараулил. Ночью кто-то постучался с воли; молодайка вскочила, скорехонько оделась, валенки обула, шубу накинула и за дверь, на крыльцо. Свекор помешкал, подождал немного, не вернется ли сноха. Нет. Оболокся, достал четверговую свечу (свеча, с которой стояли в Великий Четверг за стоянием), зажег ее и пошел доглядывать. Время было зимнее, на крыльце и лестнице снежком напорошило, по ступенькам ступни валенок и следы в заулок. Он и пошел по этим следам и дошел по ним до сенницы: видит, ступни валенок на мостке, ключ в замке, и ворота (дверь) не вплотную притворены. Приостановился, ухом припал, а свечку шапкой прикрывает, чтобы светок-то не увидали. Слышит: голос внутри, целуются…

— Родименький мой, сердечненький, — лепечет сноха.

— Ты только помалкивай, — слышит свекор другой голос, как будто бы мужской и знакомый. — Пускай они читают мои письма, это один мой товарищ за меня им пишет, а я ни одной ночи не пропущу, чтобы с тобой не повидаться.

Тут отец и опознал голос-то сына в сеннице. Обрадовался, но и усомнился. Как же это так, если его отпустили в побывку, так он бы, чай, прямо в родительскую избу пришел, а в сеннице-то почто ему укрываться? Перекрестился, молитву честному кресту прочитал и осторожно приотворил воротину. Батюшки святы. Как что осветит, зашипит и огненным вихрем мимо него на волю, смрадом так и обдало его. Замер на месте старик, а свечка четверговая, святая, в руке светится, не стухла от дьявольского ветра; сноха молодая сидит на сене, и лица на ней нет. Опомнился свекор:

— Что, милая, — промолвил, — узнала, кто мужем к тебе прилетал?

А та сидит, не шелохнется, и ни слова в ответ; глядит на свекра, глаза большие, по лукошко, лицо ровно полотно, и вся растерзанная. Ужаснулся инда мужик — ополоумела молодичка. На другой день попа привезли, тот молитвами разными и отчитывал. Нескоро, но оправилась женщина, говорить начала и все родным поведала: вовремя спохватились, не дали окаянному совсем загубить христианскую душеньку. Но долго еще после прилетал, стучался в сенную дверь и в подоконницы, вызывал к себе молодицу. Бог пожалел ее, не допустил до погибели.