Крестьянин Юрьевецкого уезда, человек бедный, вдруг разбогател. Завел торговли, открыл трактир и построил водяную мельницу. Дела у него пошли бойко, расторговался, и в какие-нибудь 4–5 лет его в уезде считали уже стотысячником. Человек он был добрый, ссужал крестьян деньгами, выручал из нужды и ни с кого не брал никакого процента. Но на шестом году с ним случилось несчастье. Сидит он раз на плотине своей мельницы и в задумчивости смотрит на воду. Домашние и однодеревенцы еще раньше заприметили, что богатый начал о чем-то задумываться, ходит такой хмурый и мало с людьми говорит. Так полагали, что он обдумывает какое-нибудь новое большое дело и ничего дурного не помышляет. Вот сидел он на плотине, долго сидел и глаз с воды не спускал. Рабочие с мельницы, хотя и видели — хозяин что-то долго засиделся на плотине, но тоже ничего дурного не помыслили. Сидит так сидит, верно, над делами голову ломает. Вдруг хозяин вскрикнул благим матом, вскочил и, как был в чем одет, бросился в нижний омут. Работники увидали, в лодку с баграми и принялись хозяина отыскивать. Все места ощупали и на дно ныряли — нигде не находят. Одному пришло в голову под мельничное колесо заглянуть, крикнул «запереть воду»; колесо остановилось, и работник нырнул. Скоро показалась его голова.

— Волоку, — проговорил.

Другие к нему бросились на помощь, вытащили хозяина, раздели, принялись откачивать. Бог помог: откачали. Но хозяин только сутки прожил. Перед смертью открыл, что его водяной под колесо затащил.

— А за то меня Бог наказал, — поведал близким и соседям, — что я чужим добром покорыствовался. Шесть годов назад один купец в городе обронил 20 тысяч, я поднял и затаил, пожалел расстаться с чужими деньгами. А купец тот, как я после сведал, жизни себя самовольно лишил и семейство свое бесчастным оставил. С этого раза я и в мыслях помутился, стал все о купце думать, дак как бы семейству его деньги возвратить. Но опасался, чтобы к суду меня за утайку не притянули. Об этом я только все и думал. Вчера сижу на плотине и думаю, как мне чужое добро возвратить. Почтой послать — сведают, прямо на руки отдать — еще хуже. Разве поехать да как подкинуть? Раскидываю в уме, так-то и поглядываю на речку. И вдруг покойник-то из повыглянул и промолвил: «Что ты со мной сделал? Загубил мою душу и детей с женой обездолил». У меня волосы дыбом встали, закричал и кинулся бежать, думал, на мельницу, ан прямо в реку и упал. Как только я очутился в реке, меня водяные и схватили и потащили под колесо — глубь там страшную выбило. Уж и мучили же они меня, щипали, когтями скребли — ни одного, чай, живого места у меня на теле не осталось.

Сделал распоряжение при свидетелях сыну, чтобы тот вдове покойного 30 тысяч отвез и отдал ей под записку. Священнику то же самое объявил, должно, опасался: сын-то не утаил бы. Умер. Когда, это, стали обмывать, так люди ужаснулись: все тело в синяках да кровоподтеках. Вот как его водяные-то уходили.