В деревне Демидовой, Троице-Солтановской волости, Кологривского уезда, один парень на Святках ударился с другим об заклад, что он в полночь пойдет в баню и принесет товарищу с каменки кирпич. Так и сделал. Страх напал, когда за порог ступил, но смелый был; подступил к каменке, только взялся за кирпич, его кто-то ухватил за руку.

— Упусти, — говорит.

— Не отпущу, — отвечает девичий голос.

Парень опять:

— Отпусти, — говорит, а у самого зуб на зуб не попадет.

— Женись на мне, так и отпущу, — отвечает голос, — после не станешь каяться.

— Да как я на тебе женюсь? Ведь ты дух.

— Ты только пообещай: я приму женский образ.

— Ладно, женюсь, — отвечает парень, а сам подумал: «Мне бы только руку-то ослободить, а там ищи меня, проклятая».

— Помни же, ты обещался, — сказала и выпустила руку парня.

Тот выскочил из бани, пустился к товарищам и показал обожженный кирпич, заклад выиграл. Про общение свое и позабыл, ходит по беседкам и с девками играет, о невесте банной и не думает. Но та сама ему напомнила, стала к нему ночью в подоконницу стучаться:

— Что же ты, обещался, а нейдешь за мной?

Парень было на попятную, открещиваться.

— Разве ты такой бессовестный, — говорит проклятая. — Обещался и слово не держишь. Мне теперь нельзя уж там жить.

— Почему?

— А такой у них обычай: ежели кто пообещается жениться, так ту девушку выгоняют, ты не наша теперь, ступай к своему жениху. Грех тебе будет, Федор, я на всю жизнь останусь бессчастной.

Вдруг в одну темную ночь кто-то постучал у ворот, мужик вышел на крыльцо и увидел черного маленького человечка в соломенной шляпе (рис. В. Ткаченко)

Совестно сделалось парню, пожалел душу христианскую; сказал своим родителям, те к попу, и дело живо устроилось. Ночью жених с родителями подъехали к бане, сарафан, рубашку и одежду для невесты прихватили; из передбанья крикнул:

— Выходи!

В ответ слышат:

— Дайте мне рубашку и одежу.

Подали. Скорешенько оделась и вышла девушка, красоты неописанной, поздоровалась с родителями и женихом. Сейчас же в сани, на село, а утром обвенчались — крещеная она была, так что без всякой задержки обкрутил поп. И такая молодица оказалась, что всем на издивленье и парням на зависть.

О Масленой молодые ездят к тещам на блины. Жена Федору говорит:

— Запрягай коня, поедем блины есть.

Муж поусомнился:

— Куда ехать, в баню, что ли?

— Правду тебе говорю, — настаивает молодая.

Федюха запряг буланого и покатил с женой на блины.

— Куда править-то?

— А куда лошадка побежит, туда нам и надо ехать.

Часа через два приехали в чужое село, и лошадка сама приворотила к воротам попова дома, откуда на улицу блажной крик ребенка слышался.

— Здесь нам и блины будут, — промолвила молодая.

Сперва сама вошла в покои, а погодя и Федор вошел: как раз к блинам подоспели. Поп с маткой приветили молодых, за блины посадили, все как следует, — по-хорошему. А из другой горницы ребенок кричит, дурно кричит; блажно таково. Молодая полюбопытствовала: что, мол, младенец-то у вас шибко плачет?

— А уж такая она у нас сроду, — отвечает попадья. — 17-й год живет, ничего не ест и не ест[124], а только все плачет да верещит. Одно всего и есть дите, да вот какое незадачное уродилось.

Поели блинов. Молодая и говорит:

— Дозвольте мне дите ваше соспокоить.

Вынула из зыбки младенца, взяла на руки и начала с ним ходить по горнице, где поп с маткой сидели; а ребенок так и верещит, ячит[125] блажью.

— Положь его, — молвила попадья, — не уймется.

Молодая подошла к передней стене да как кинет младенца о печь.

— Ай, что ты это? — вскрикнула попадья.

Ан ребенок уж смолк, и на полу вместо младенца валяется чурка.

— Вот кто у вас кричал, — сказала молодая, — а настоящая-то, живая дочь перед вами стоит.

Тут все дело и разъяснилось: матка-то, когда ребенку год минуло, прокляла дочку, что та спать ей не давала, титьки просила. Большое благополучие через это Федор получил, поп-то бездетный был, так все деньги дочери оставил. И сейчас они живут, первый дом ихний в деревне, хлеба девать некуда, полон двор всякой скотины.