Крестьянин Чухломского уезда, Бушменской волости, Никита Гаврилов рассказывал:

«Ехал я с базара. Ну, правду надобно сказать, на селе малость я выпил. Дело было весной, перед севом, солнышко будто книзу опускается, но ярко светит, батюшка. Впереди меня ехал на гнедке кум Силантий, уткнулся в лубок телеги и спит преспокойно, лошадка дорогу сама знает; трусит, чует, к дворам поспешает, бежит ходко, весело; а я посиживаю в своей телеге, поглядываю по сторонам да радуюсь: рожь густая, высокая, мужички, значит, все будут с хлебцем. Ничего, едем, все слава богу. Минули поля, дорога пошла наволоком (поймой), тут, знаешь, разный маленький лесок, осинка, вязки, березничок. Приметил, впереди человек с котомкой идет. Догнал его. Гляжу, знакомый каменщик из Михалева.

— Мир дорогой, — говорю, — куда, Семен Иваныч?

— До города, — отвечает, — подряд там взял, тороплюсь на работу.

— Так садись, подвезу до нашей деревни.

Мир дорогой (рис. В. Малышева)

Сел ко мне в телегу Семен. Разговоры тотчас повели: я про базар рассказываю, а он про Питер, откуда всего с год вернулся. Пространно он рассказывал насчет питерских горничных, разных барышень и про веселье в трактирах. Такой забавник. Наволоком до нашей деревни четыре версты; кумова лошадка вперед позабежала; я погоняю своего воронка, нахлестываю, чтобы догнать, — потому беспокоюсь о куме, уж очень захмелевши он был. Хлещу, а догнать не могу. Ну, думаю, ничего, гнедко знает дорогу и к перевозу свернет. А Семен знай себе городит, балясы точит. Не видал я, как и солнышко закатилось, зорька вспыхнула, заалелась, излучинка речки нашей блеснула, значит, деревня близко. Точно, погодя выглянули бани, еще сажень полсотни — и мы будем на перевозе. Гнедка кумова видно, славно таково бежит. Семен про что-то чудное рассказывает, больше уж смешное: я так и покатываюсь со смеху, моченьки моей нету, инда живот закололо. Что за притча? Гнедко пропал, и деревня не показывается. Я пуще своего воронка накаливаю, мчится, как стрела. На небе уж инда звездочки замелькали, ночь совсем надвинулась, а деревни все еще не знатко. Что за оказия?

— Уж не проехали ли мы сверточек-то? — говорю.

«А не промяться ли нам, у меня от долгого сидения ноги занемели» (рис. В. Малышева)

— Нет, недалечко осталось, — соспокаивает Семен, — места ваши я хорошо знаю. А не промяться ли нам, у меня от долгого сидения ноги занемели.

— Что ж, — говорю, — мне самому охота промяться.

Слезли, идем за телегой. Семен за нуждой поотстал, а я иду и думаю: не случилось ли чего с кумом? Как бы он на спуске-то к реке — заверток тут крутой — не выкувырнулся и не расшибся, сердечный? Помилуй бог. Думаю так и бреду. Да что это Семена долго нет? Оглянулся. Не видать. Крикнул:

— Семен!

И слышу из лесу, по другую сторону реки, от нашей деревни кто-то с хохотом откликнулся. „Он“. Не успел я образумиться, креста на себя положить, как позади меня, близехонько, захлопает в ладоши да заржет. Не помню, как я в телеге очутился и погнал своего воронка, а за мной следом хлопает и со ржаком так кричит:

— Догоняй каменщика Семена, догоняй.

Близехонько меня — захлопает в ладоши да заржет (рис. В. Малышева)

Сколько времени я плутал, по каким местам меня носило, не знаю, только помню, что толкало меня, кидало, словно бы из стороны в сторону, а после уж всяку память отшибло. Утром солнышко высоко-таки поднялось, я проснулся и не узнаю, в каком я месте: лежу на разметанном навозе, и какая-то деревня неподалеку, но чужая. Перекрестился, еле привстал и огляделся. Батюшки, да ведь я это на Михеевом поле. Как я здесь очутился? Вспомнил — и бежать. Что с моим воронком? Где мои закупки? Вот он, Семен-то каменщик, каков, леший это меня обошел. Добежал до наволоку, а там уж моя с ребятишками баба ищет».