Двое купеческих сынков остались жить после отца, женились и не чтили нисколько мать-родительницу свою. Жили сами они в больших хоромах, а ей, кроме заднего угла, под порогом в избе, не давали другого места, да и в углу лежала она все под лавкой. Если кто спросит чужой у них об ней — скажут, что «чужа старушонка, поим, вот, кормим мы ее». Жил неподалеку от них купец, один-одинехонек, с одной женой; не имел он ни сына, ни дочери, а родители его умерли. Вот он с женой своей и переговаривает:

— Где бы нам найти старушку, чтобы жила она у нас заместо матери? Мы бы почитать стали ее как мать родну.

Жена отвичат ему на это:

— Поезжай, муженек, поишши старушку, можот, найдется кака-нибудь сирота горе-горькая.

Купец, не с того слова, велел запрячь лошадей, а жена наклала подушек в повозку, — сел он на них и поехал. Приезжат вот он к тем купеческим детям, кои не почитают свою мать-родительницу; они приняли его, как следует, сделали ему угощение, а он стал расспрашивать их о семействе: кто есть у них и с кем живут они.

— С кем жить-то?.. Живем одне с женами, а больше никого у нас нет.

Мать лежала в это время под лавкой, да, услыхавши этот разговор, и кричит купцу-то:

— Я, вот, батюшка, ишшо есть.

— А хто ты? — спросил купец.

— Это сумасшедшая старуха, — ответили сыновья ее.

Купец догадался, видно, о ней и говорит им:

— Продайте мне старуху.

— Изволь.

— Сколько возьмете?

— Два ста рублей…

Тот ни слова не сказал, вынул бумажник, отшшитал деньги и подал. Сыновья разделили их по сто рублей на брата, а купец между тем попросил баньку истопить и нову матушку выпарить; сам же пошел на базар, купил ей платочек, сарафанчик, поясок, рубашку, мыла, гребешок и шубку, принес все это к старушке да и подает ей:

— На-ка, матушка, тебе гостинец!

— Ой ты, голубчик мой, ровно эдак-то беру я от покойника муженька моего, купца.

Принес все это к старушке да и подает ей: «На-ка, матушка, тебе гостинец» (рис. Н. Герардова)

Сходила старуха в баню, выпарилась, оделась во все ново, и купец увез ее домой. Дома жена его выскочила на крыльцо встречать нову матушку, высадила ее из повозки, поцеловала и в дом увела. Когда же поехал купец со старушкой, то и видел, как сыновья ее тотчас после них провалились скрозь землю со всем домом, с животом. Он о том не сказал ей ни слова. Живет старуха у новых деток во всем довольстве, и почитают они ее и уважают, и одевают, и поят, и кормят, так на руках и носят.

Прошло сколько-то время, затосковала старуха о детках. Купец увидал ее кручину и спрашиват однажды:

— О чем ты, матушка, тоскуешь?

— Ой, дитятко, посмотрила бы я на псов-то на сынков, как они живут без миня.

— Ладно, матушка, — сказал купец; велел потом запрекчи лошадей, посадил ее в повозку и повез к жилишшу деток ее. Приезжают там на место и видят, што дом провалился скрозь землю, и провалился не вовсе, и верховок его видать под землей, или в земле-то. Тотчас созвали они духовников, стали над ямой служить, — служили долго, — духовник и спросил ее:

— Прошшат ли, бабушка, дитей своих?

— Прошшаю и разрешаю.

До трех раз эдак он ее спрашивал, и она одинаково отвечала. В первый спрос,— домъ приподнялся немного выше, в другой раз ешшо выше, а в третий раз и вовсе вызнялся[116], и стал по-старому, по-прежнему на землю.

Тогда сыновья простились с ней, и не жили нисколько, а умерли тут же. Купец увез старуху к себе жить. Вот каковы матери-те! Материны молитвы из дна-моря вынесут.