Бывало, о Святках у нас одна девка задумала погадать. Взяла хомут, да ноцью и ушла с хомутом-то, да зеркалом, да восковой свицькой не в жировую избу. Засветила там восковую свицьку и поставила ее перед иконой, а сама надела себе на шею хомут, взяла зеркало и села на пецьной (стоящий около печки) стовб в хомуте-то. Сидит, смотрице в зеркало да и говорит: «Дворовушко, батюшко, покажи ты мне, — говорит, — жениха, за которого я выйду в замуж». Сидит и все смотрит в зеркало… Вдруг лишь дворовушко-то сам и идет — страшный, мохнатый. Подошев к ней, да лишь сфатив ее за шею, да и задавив. Утром домашние-то ее встали да и говорят: «Где-ка у нас девка-то, куды же она ушла? Ведь вцера она ложилась с нами спать, была дома». Стали ее искать: на двор сходили — думают, не ушла ли зацем к коровам; в хлев сходили, на гумно — никто нет, не могли нигде надти. Товды пошли в эту не в жировую избу-то, думают, не ушла ли туды почто-либо. Пришли, а девка-то там сидит на пецьном стовбе, сидит не шевелится, и хомут на шее, и зеркало в руках, а в переднем углу шает[80] икона, от свицьку-то она и загорелась. «Что же девка-то у нас сидит на пецьном стовбе? Да и в хомуте, да и зеркало в руках, видно, гадает? Да гадают-то ведь не утром, а ноцью». Подошли к ней, а она мертвая и глаза выпуцила; дотронулись до ее потихоньку, а она лишь хрястнула (упала) на пов. Ну все товды заревели, да и говорят: «Видно, дворовушка ее задавил».

В хомуте (рис. В. Малышева)