В одной деревне жили мужик да баба; жили они бедно, а детей накопили много. Жили, жили, до того дожили, что и кормить робят стало нецем; а кабыть наступило время работцее. Однажды мужик ушев на сенокос, а баба осталась с робятами дома; а еды-то им не оставив: всю, какая была, унес с собой. Робята-то и заревели и запросили у матки ись:

— Дай, — говорят, — матка, ись охота.

— Да цего мне, — говорит, — дать-то, коли и хлеба-то нет?

А они все свое, все-таки ревят и просят ись — для них все равно, есть или нет — «дай ись», да и только.

— А будь вы, — говорит, — трою прокляты, не мотци вас, адов, и накормить-то; хоть бы одного, — говорит, — леший унес; чтобы вас разорвало, и перервало, и расстреляло обжор, вас и не накормить-то не мотци.

Так и не дала им есть, а сама ушла к отцю на сенокос на весь день. А после ее все деревенские робятишки пошли в лес по ягоды, пошли с ними и ее робята. Ну, там они побрали ягод-то и пошли домой; а один парень, Тишка (сын матки-то да отца, у которых не было еды-то), и нейдет с ними домой, а остаеце в лесе, и пошев от них в другую сторону. Они звали, звали его — никак нейдет домой.

— Иди, — говорят, — Тишка, домой, ведь мы уйдем.

— Да куды, — говорит, — вы пошли-то? Ведь вон где дом-то.

Звали, звали его домой, а он все-таки не пошел (рис. В. Малышева)

А сам указывает в другую сторону. Звали, звали его домой, а он все-таки с ними не пошев, а убежав в большой лес. Ну, робята его в лисе и оставили, а сами ушли домой. Пришли домой, а матка-то (она уж пришла с сенокосу-то домой) и спрашивает у своих робят-то:

— А где Тишка-то?

А они говорят:

— Мы ходили по ягоды, да его в лисе и оставили — он не пошев с нами, убежав от нас в большой лес.

— Ну, — говорит, — куды его леший унес.

Ночью куды же пойдешь искать? Так и оставили. Он и ночевав в лисе ноць. Матка-то утром встала, приуправилась да опять и пошла косить, а отцю-то и не сказала, чито Тишки-то нет. Целый день там косила, а к ноце-то опять пришла домой, а Тишки-то дома все нет. Пришла домой-то, да и спрашивает у своих робят-то:

— Что, Тишка-то все не пришев?

— Не пришев, — говорят.

— Да куды его леший унес?

Ну нет и нет Тишки; опять ноцевали без него ноць, а утром матка-то опять ушла на работу; туды пришла и говорит отцю-то:

— Отец, ведь у нас дома-то нет Тишки — робята ходили в лес по ягоды, да его там в лисе и оставили. Вот он уж по две ноци не быв дома.

А отец-то и говорит:

— Куды его цорт унес?

Ну а матка-то и говорит:

— А леший его знает, куды унесло.

Опять там целый день косили, а к ноце-то пришли домой. Ну, пришли домой-то, да и спрашивают у своих робят-то:

— Что, робята, Тишки-то все нет?

— Нет, — говорят.

— Эдак ведь его цорт-от куды унес, делать нецево, — говорят, — уж завтра надо идти искать.

Ну и пошли утром-то оба — отец да и матка, пошли в лес искать Тишку-то. Ходили, ходили весь день, а надти не могли, так без него и пришли домой. Ну, опять и на другой день пошли искать; опять не нашли. На третий день тоже пошли искать; опять целый день искали, а все-таки не нашли. На цетвертый день уж всю деревню собрали, и всей деревней пошли искать. Искали, искали весь день; опять не могли найти. На другой день опять пошли искать всей деревней; опять не нашли. На третий день тоже, опять искали, а все-таки не нашли.

— Ну, уж, — говорят, — видно, пришло всю волость сбивать да идти искать Тишку.

Ну, в деревне-то есть староста, он и дав знать другим старостам, а те всей волости дали знать, чтобы шли искать Тишку. Собрали по человеку из дому и пошли искать. Искали, искали целый день всей волостью, а найти не могли. На другой день опять всей волостью пошли искать; опять не нашли. На третий день тоже пошли всей волостью искать — вот ведь уж это двенадцатый день, как он потерявся-то, опять тоже целый день искали, и ковды уж все было пошли домой, вдруг дядя его родной и увидав Тишку-то на цистом болоте, где растут только маленькие сосенки; увидав, что он стоит у сосенки да гложет корку. Дядя-то и закрицав, говорит:

— Робята, робята, бежите сюда. Тишка-то здесь.

Вдруг он как бросивсе, полетев, как птица, а народ-то его окружил, и, ковды все стовкнулись в груду-то, его кое-как сфатали, а он как закрицав, заревев, что и заделав — уж больно в лисе-то одицав. Потом мужики-то возьми да расклади огни и стали его отогревать — погода-то была дождевая, хоть и сенокос, а на ем рубахи уж не было — всю изодрав о кусты, остались только одни рубцы на шее да на плечах. Потом, ковды его отогрели, то повели домой и стали его дорогой-то спрашивать:

— Где ты, Тишка, быв-то? Цего там в лисе ев-то?

Пропавший Тишка (рис. В. Малышева)

А он им всю дорогу нецего не говорив, все ладив убежать. Потом уж, ковды привели домой, да отец и матка стали его спрашивать: «Цего ты, Тишка, в лисе ев-то?», то он кое-как им сказал: «Меня в лисе-то все кормив дедко». На другой день его повели на погос (погост). Сначала привели к нашему попу-то, о. Александру. Потом поп-то пошев с ним в церкву и отслужив водосвятный молебен и окропив этого ребенка-то святой водой. Потом его опять унесли домой. А после этой поры он жил еще семь годов, но все быв такой дикий и поцти нецего не говорив. А ковды ему стало цетырнадцать годов, через семь годов после того, как он терялся-то, а терялся-то он на седьмом году, то он умер, а умер-то без причастья (не принявши св. таинств). Вот ведь коль худо, ковды матки-то проклинают своих робят-то.