ОДИН

Когда этот самолет коснется земли, моя судьба будет решена окончательно и бесповоротно. Либо я исчезну в сырых сумерках острова Хельсинг под личиной приглашенной няньки, либо мои запястья сомкнут стальные браслеты, а тело, истекающее последней теплотой, бросят на липкий кафель камеры предварительного содержания. Не будет грима для полицейской фотографии, не будет снисхождения на суде — лишь равнодушный металл электродов у виска и одинокий стакан виски в качестве последней милости, прежде чем ток спалит изнутри все мысли и вышвырнет душу прямиком в адское пекло. Правосудие не знает пощады к тем, в чьих руках затих пульс офицера, даже если смерть пришла не по злому умыслу, а по чудовищной, изломавшей все иронии судьбы.

Я отрываю взгляд от собственных пальцев, белых от напряжения, и обращаю его к иллюминатору, где самолет, содрогаясь всем своим потрепанным телом, разрывает пелену облаков, обнажая внизу бездонную черноту, усеянную лишь одиноким островным силуэтом. Даже в этом всепоглощающем ночном мраке, бескрайние, поглощающие свет просторы леса вселяют в меня коварную, шипящую надежду — идеальное логово, последняя щель в реальности, где можно зализать раны и раствориться без остатка. Ремень безопасности впивается в мои бедра тугим, болезненным жгутом, салон пропитан кислым коктейлем из перегорелого кофе, человеческого пота и химической стерильности рециркулируемого воздуха, а мужчина в проходе, неотрывно следящий за мной со взлета, — лишь первый в безмолвном хоре обвинителей. Все они знают. Знают, что я совершила. Знают, куда лечу, и провожают взглядами, в которых читается либо леденящий страх, либо глухое презрение.

Мать твердила, что я проклята с пеленок. Отец, захлебываясь праведным гневом, клеймил грешницей. А тот старый ублюдок, в чью постель меня продали, шипел, что во мне говорит сама демоническая сущность. Возможно, все они были правы.

Крошечный самолет с глухим стоном ударился о взлетную полосу, вырулил и замер, его пропеллеры с сухим металлическим скрежетом замедляли свой бешеный бег, разрезая ночной воздух, густой от предчувствий. Восемь пассажиров прошли мимо к выходу, и каждый — каждый — на мгновение задержал на мне взгляд, холодный и оценивающий.

Грудь сжало стальным обручем. Каждый вдох стал короче, прерывистей, выскальзывая из легких, будто песок. Бессонные ночи истончили мои нервы до состояния оголенного провода, но если я буду вздрагивать от каждого взгляда, то выдам себя еще до того, как ступлю на эту проклятую землю. Мои пальцы, дрожа, нашли молнию на потрепанной спортивной сумке, нащупали через ткань шероховатость украденных пачек банкнот, грубую ткань запасной одежды и угловатый контур одноразового телефона — того самого, что хранил в своей памяти переписку в WhatsApp с человеком по имени Эдвард Рочестер. Ради этого я и прилетела на Хельсинг. Ради призрачной надежды, что за объявлением на Facebook Marketplace стоит подлинно овдовевший отец, а не изощренный психопат, расставляющий силки для отчаявшихся душ. Но мое отчаяние — кислота, разъедающая осторожность, и потому я ответила на объявление, мимо которого любой здравомыслящий человек прошел бы, не дрогнув.

Ремень безопасности отстегнулся с резким, хлестким щелчком. Я поднялась на дрожащих ногах, и под коленями предательски подкосилось — не от перелета, а от гнетущего сознания, что я — беглянка, загнанная в угол, вынужденная искать спасения в логове незнакомца. Иного выбора не оставалось. Терминал оказался убогой коробкой из желтеющего от сырости пластика, с привинченными к полу стульями и флуоресцентными лампами, чье гудение сливалось с навязчивым жужжанием умирающих насекомых. Воздух вонял хлоркой и авиационным керосином, а снаружи доносились пронзительные крики чаек, звучащие как погребальный плач по всем, кто сгинул в этих водах. Ни кафе, ни сувенирных лавок, ни уголка, где можно укрыться — лишь торговые автоматы, мерцавшие в углах, как стражники, и гулкое, пугающее эхо моих же шагов по потрескавшемуся линолеуму.

Я крепче впилась пальцами в ручку сумки и, опустив голову, двинулась к выходу. Мои ботинки предательски скрипели на тишине, выстукивая марш беглянки. Сквозь грязноватые стеклянные двери виднелась пустынная парковка с тремя замершими машинами и пикапом, который больше походил на груду рыжей ржавчины, чем на транспорт. Паранойя, острая и липкая, гнала меня через это открытое пространство, а в затылок будто впивались незримые, сверлящие взгляды. Я шла, подчиняясь последним остаткам воли, притворяясь, что внутри не медленно умираю от страха.

Я была на полпути, когда краем глаза засекла движение — у выхода, прислонившись к стене, стоял незнакомец. Его взгляд, тяжелый и медленный, скользнул по мне с головы до ног. Он переминался с ноги на ногу, наблюдая за моим приближением с терпеливой, отчего еще более пугающей, полуулыбкой.

А что, если он из полиции? Или, хуже того, из ФБР?

Черт. Черт. Черт.

Дыхание свело в горле судорогой, в ушах зазвенело, и перед глазами поплыли картины: резкий захват, холод стали на запястьях, заголовки в газетах, и все те знакомые лица, что будут качать головами и шептать: «Мы всегда знали, что она так закончит».

Но ноги, будто сами по себе, несли вперед, потому что плана — настоящего, надежного — у меня не было. Может, это и есть тот водитель, которого якобы прислал мой новый работодатель? Но почему без таблички? Я застыла на лице маску безразличия, стараясь не думать, что разыскиваюсь за убийство, и уставилась на стеклянные двери, как на спасительный портал. Когда я поравнялась с ним, он наклонился вперед, и его дыхание, пахнущее табаком и чем-то кислым, коснулось моего уха вместе с шепотом, полным непристойного намека.

Он не был из ФБР. Просто очередной гребаный подонок.

Я замерла на секунду, ошеломленная, обездвиженная этим внезапным переходом от страха преследования к пошлой бытовой гадости. По коже побежали мурашки, будто она сама пыталась стянуться и отползти прочь. Автоматические двери с пневматическим шипением раздвинулись, и я выплеснулась в ночь.

Ветер ударил мне в лицо с силой пощечины, мгновенно пропитав тонкую куртку ледяной изморосью. Не имело значения, что грудь ныла от трения о грубую ткань без должного белья, что в воздухе висел соленый, камни перетирающий привкус океана, которого не было видно в кромешной тьме. Я ухватилась за этот шанс избежать одного мерзавца, пока он не решил броситься в погоню.

Впереди, у самого края обочины, стояла одинокая машина — винтажный лимузин, длинный и темный, как катафалк. Его хромированные бамперы тускло отражали желтоватый свет из терминала, и весь его вид источал запах старых, затхлых денег. Кто-то мог бы назвать меня охотницей за богатством, раз я двинулась прямо к ней. Я же называла себя выживающей. Лучше рискнуть неизвестностью в обществе одного, пусть и могущественного, незнакомца, чем стать добычей для каждого хищника, что уже идет по моему следу.

«Эй, детка», — донесся сзади тот самый голос, скрипучий и настойчивый.

Я инстинктивно оглянулась, и тут же наткнулась на что-то твердое и незыблемое.

На стену из мышц, обтянутых шерстяной тканью. Крик, острый как лезвие, застрял у меня в горле. Большие руки в белых перчатках схватили меня за плечи, запуская в крови дикий, первобытный вихрь инстинкта «бей или беги». Я уже приготовилась рвануть коленом вверх, к его причинному месту, когда мой «похититель» произнес низким, бархатным, подчеркнуто вежливым голосом: «Вы — Аннализа Берлингтон?»

Я вытянула шею, и в темноте смогла разглядеть две детали: безупречную черную ливрею шофера и кепку, низко надвинутую на лицо, чьи черты тонули в глубокой тени.

«Аннализа Берлингтон?» — повторил он, разжимая пальцы на моих плечах.

Берлингтон. Фальшивое имя, данное мной тому призраку из Facebook Marketplace. Я кивнула, потому что голос сорвался и застрял где-то между горлом и грудью, зажатый то ли страхом, то ли внезапным, опасным облегчением.

«Эм... Да, — прохрипела я. — Это я».

«Рочестер-Мэнор ждет». Он отворил дверцу лимузина движением, исполненным холодной церемониальности.

Я бросила последний взгляд на освещенный прямоугольник терминала. Того типа нигде не было видно. Я стиснула зубы. Чувство вины, острый осколок в груди, заставляло меня видеть хищников в каждом силуэте. Но эта машина была моим единственным билетом в небытие, а стояние под ледяным дождем точно не спасло бы меня от ареста.

«Спасибо», — беззвучно прошептала я и скользнула внутрь.

Салон встретил меня запахом старинной кожи, табака и кедра — мужскими, доминирующими ароматами, которые на мгновение воскресили в памяти того старого казино-магната, в чьей постели я однажды оказалась ради пачки денег. Деревянные панели, тусклый бархат, стекла, тонированные до состояния кромешной тьмы — я могла с таким же успехом оказаться в роскошном гробу. Я прижала потрепанную спортивную сумку к коленям и попыталась выбросить из головы мысли о том, сколько тел бесследно исчезло в таких вот лимузинах.

Заткнись, — резко приказала я себе. — Женщину, приговоренную к электрическому стулу, не должно волновать, везет ли ее к маньяку очередной маньяк.

Машина тронулась и выкатила на пустынное шоссе. Я прильнула к холодному стеклу, следя за мелькающими в темноте указателями, пытаясь запомнить путь.

«Где вы работали до этого?» Его голос, ровный и безэмоциональный, вырвал меня из оцепенения.

Я встретила его взгляд в зеркале заднего вида. Темный. Непроницаемый. Изучающий. Разве ему не должны были уже сообщить все детали? Я отбросила эту мысль. Конечно, нет. Я переписывалась напрямую с мистером Рочестером. Этот человек — всего лишь слуга, заполняющий неловкую тишину. Черт. Он спрашивает о прошлом.

Что, черт возьми, я писала в том фальшивом резюме? Милуоки? Зачем я была так изобретательна в своей лжи?

«Эм... В Чикаго, — выдохнула я. — Частная семья».

«Как долго?»

«Год».

«Почему ушли?»

«Они переехали в Европу, — голос стал хриплым. — Им требовалась няня со знанием французского».

«А до этого?»

Я сглотнула. «Милуоки».

«А до этого?»

«Эм... Индиана».

Тишина растянулась, густая и давящая. Затем прозвучало: «Никакого багажа? Или вы намеренно его оставили?»

Волосы на затылке зашевелились. Мои пальцы впились в ручку сумки. Что это, черт возьми, за допрос? «Авиакомпания... потеряла его», — выдавила я сквозь стиснутые зубы.

«Или вы путешествуете налегке, потому что находитесь в бегах?»

«Я не...» — голос снова предательски дрогнул. Холодный пот выступил на шее, грозя выдать мое лицо маской вины. Кем он себя возомнил, этот шофер? Следователем? «Простите?» — попыталась я вложить в слова лед, но получилось лишь жалко и испуганно.

«Какой адрес вы им оставили для возврата?»

Я замерла. «Я... не оставила».

«Почему?»

Потому что у меня нет дома. Потому что я — беглянка. Потому что моя собственная семья прикончит меня, узнав, что я еще дышу. Я провела кончиком языка по пересохшим губам. «В моих чемоданах не было ничего ценного».

«Перестаньте нести чушь», — его голос не повысился, но каждое слово обрело вес свинцовой плиты. — «Сейчас не время для дешевых оправданий».

Эти слова ударили прямо в солнечное сплетение. Воздух перехватило. «Это правда», — прошептала я, стараясь не срываться на крик.

Мужчина выдержал паузу, достаточную, чтобы я почувствовала, как по спине ползет мороз. «Ни друзей? Ни семьи? Неужели не нашлось никого, кто бы переслал ваши вещи?»

«Я не хотела никого обременять», — прозвучало слабо и неубедительно.

Он изучал меня через зеркало, его взгляд был подобен скальпелю. «Мистер Рочестер превыше всего ценит осмотрительность. Если вы планируете делиться подробностями его жизни с кем-либо за пределами поместья, скажите мне сейчас. Мне приказано отвезти вас обратно в аэропорт».

Сердце заколотилось в груди с такой силой, что стало трудно дышать. Они не могут меня вернуть. Мне больше некуда идти. «Ему не о чем беспокоиться, — выпалила я, и слова прозвучали отчаянно-искренне. — Там никого нет. Я совершенно одна».

Он медленно кивнул, и, казалось, мой ответ его удовлетворил. Машина продолжила путь в гробовой тишине. Я уставилась на тонированное стекло, на свое бледное, искаженное тревогой отражение. Почему, черт возьми, я позволила себе так отчаяться? От осознания собственной беззащитности в животе зашевелилась тошнотворная, живая тяжесть.

Я только что сказала ему, что я совершенно одна в этом мире. Что за мной никто и никогда не придет.

Водитель свернул на дорогу, которая почти сразу начала сужаться, будто втягивая нас в свою утробу. Деревья сомкнулись над головой, сплетаясь в темный свод, похожий на ребра исполинского зверя. Между стволами стелился туман, настолько густой и жадный, что он поглощал свет фар, оставляя лишь жалкое желтое пятно на несколько метров вперед.

Я смотрела сквозь перегородку на его затылок. Эта тишина была звонкой, налитой невысказанными угрозами.

Где-то во время этого допроса мы съехали с большой дороги и теперь мчались по узкой, петляющей лесной просеке, с обеих сторон стиснутой стеной колючего кустарника. Я теребила кожаную ручку сумки, с тревогой осознавая, что остров Хельсинг на карте казался точкой, а в реальности превращался в бескрайнюю, враждебную территорию. Что, если он везет меня не в поместье, а в глухую чащу, откуда не выходят?

«Далеко ли еще до дома?» — спросила я, и голос прозвучал чужим.

«Шестьдесят миль».

«Какое оно... поместье?»

«Скалы на западе. Тысяча акров леса на востоке».

Внутри все сжалось в холодный, тугой комок. Я вытерла потные ладони о колени джинс. Этого я и хотела, не так ли? Изоляции? Места, где меня никто не найдет? Объявление на Facebook Marketplace обещало работу с проживанием — и это был мой единственный козырь. Будь я в здравом уме, я бы никогда не пошла работать с детьми. Двух лет в роли мачехи-подростка для отпрысков того старого ублюдка мне хватило на всю оставшуюся жизнь, но других вариантов не оставалось.

Я старалась не думать о том, что буду делать, если все пойдет наперекосяк. Просто нужно продержаться, пока не придумается план «Б». Мы ехали уже несколько часов, петляя то вдоль обрывистых скал, то через лесную глушь. Ни фонарей, ни ответвлений — только эта бесконечная, засасывающая дорога. Когда веки уже начали слипаться от усталости и напряжения, фары выхватили из пелены тумана массивные кованые ворота, чей ажурный узор напоминал решетку на склепе.

Я выпрямилась, дыхание снова застряло. «Это Рочестер-Мэнор?»

Он молча кивнул.

Ворота бесшумно распахнулись, и мы поползли по извилистой аллее, где буйно разросшиеся живые изгороди образовывали темный туннель, а ветви старых деревьев склонялись низко, словно шепчась о каких-то древних и страшных тайнах. Я подавила дрожь, снова и снова повторяя про себя, что все будет хорошо.

И тогда впереди, в разрыве туннеля из листвы, возник он — особняк. Черная, угрюмая громада, впившаяся в небо остроконечными шпилями и громоздкими контрфорсами. Все его многочисленные окна были темны и глухи, как пустые глазницы на выбеленном черепе. Ветер выл в его карнизах и водосточных трубах, и этот звук был похож на протяжный стон умирающего.

Лимузин остановился. Внезапно наступившая тишина была оглушительной; в ушах зазвенело, и я услышала, как мой собственный пульс отбивает тяжелые, мерные удары, словно отсчитывая секунды до неотвратимого падения.

«Поздравляю. Вы прошли собеседование», — его голос прозвучал сухо и формально. Он кивнул в сторону особняка. — «Миссис Фэрфакс позаботится о вас».

Внутри все оборвалось и рухнуло в бездну. «Какое собеседование?»

Перегородка между салоном и водителем плавно и бесшумно поднялась, отрезав его от меня, отрезав меня от последней связи с внешним миром. Вся усталость испарилась, сменившись чистым, леденящим страхом. Я впилась пальцами в сумку, распахнула тяжелую дверь и вздрогнула, когда ледяные капли дождя ударили в лицо, словно тысячи мелких острых игл.

Я ступила на гравий, который хрустнул под подошвой с сухим, костлявым звуком. Лимузин тронулся и растворился в тумане, оставив меня одну — крошечную, дрожащую точку перед лицом этой гигантской, безмолвной темноты. Холодная дрожь пробежала по спине и устремилась вниз, в самое нутро, поселившись там тяжелым, неживым грузом. Я сбежала от тюрьмы, от закона, от прошлого. Так почему же у меня было чувство, будто я только что шагнула в другую, куда более страшную клетку?