ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

Позже тем же утром, когда солнце уже жгло нещадно, пробиваясь сквозь пыльные оконные стёкла кухни, а мои руки погружены в обжигающую мыльную воду, в дверном проёме раздался голос Бланш. Он резал тишину, как ржавое лезвие, оставляя после себя зазубренный, грязный след в воздухе.

— Берлингтон.

Я цепенела на месте, не отрывая взгляда от жирных кругов на фарфоровой тарелке, которую терла с такой яростью, будто хотела стереть с неё узор. Она не удостаивала меня прямым обращением с самого инцидента с шампанским.

— Эдвард передаёт привет.

Я медленно обернулась, вытирая мокрые руки о грубый передник, и встретила её удовлетворённый, тёмный, как донный ил, взгляд. В нём плескалось мелкое торжество.

— Наши ванные комнаты нуждаются в тщательной чистке, — сказала она, и её губы растянулись в ухмылке, лишённой тепла. — Особенно моя. Ты же знаешь, где она.

Я сжала челюсти так, что кости похрустывали. Она наслаждалась этой крохотной, жалкой властью, этой игрой в хозяйку поместья, где я была безгласной пешкой, которую можно заставить ползать на коленях по её мраморным полам. Расплата за то унижение, за ту вспышку гордости, которую она не смогла стереть из памяти.

— Сломаешь что-нибудь, хоть одну хрустальную безделушку, — добавила она сладким, сиропным тоном, — и это будет вычтено из твоей зарплаты. До последнего цента.

Я закатила глаза, поворачиваясь спиной к ней, чтобы скрыть вспышку ненависти в собственных. Спасибо, что подкидываешь мне идеи, сучка. Я позабочусь о том, чтобы ты не заметила, как всё испортится, как твои драгоценности будут ломаться и теряться самым естественным образом. Бланш, не сказав больше ни слова, развернулась на каблуках и вышла, оставив меня наедине с горами грязной посуды и горьким, металлическим привкусом поражения на языке.

###

Двадцать минут спустя я тащила тяжёлое ведро с чистящими средствами и тряпками в её личные покои, комнату с высокими потолками и окнами, выходящими в умирающий сад. С внутреннего дворика, где она развлекала свою блёклую свиту, доносился звонкий, пустой смех. Я приготовилась услышать всё, что угодно — клевету, насмешки, презрительные замечания о моей внешности, моей работе, самом факте моего существования.

Она оставила ванную в состоянии, которое граничило с вандализмом. Шёлковые полотенца валялись на мраморном полу, будто брошенные окровавленные бинты после схватки. На золотых смесителях и зеркалах были размазаны густые подтёки тонального крема и помады. Пустые бутылки из-под шампанского, некоторые с ещё не допитыми остатками, стояли, как сбитые кегли, вокруг ванны. Я не могла понять, живут ли все богатые придурки как свиньи в своём дерьме, или она специально устроила этот хаос для меня, чтобы я ползала здесь на коленях.

Я начала с полотенец, безжалостно сминая дорогой шёлк и швыряя его в плетёную корзину для белья. Затем, с отвращением подцепив кончиками пальцев её испачканные трусики, я швырнула их в унитаз, а зубную щётку, с особым удовольствием, воткнула щетиной вверх в подушку на её огромной кровати.

И тут мой взгляд упал на кожаную косметичку Бланш от Louis Vuitton. Она лежала посреди шелковистого покрывала, распахнутая настежь, и была на удивление пуста — ни помад, ни теней, ни кисточек. Только бархатная подкладка.

У меня похолодели ладони. Я не должна. Это было чистейшее безумие. Но сумка манила, как открытая могила, сулящая гнилые тайны. Я подкралась к кровати, чувствуя, как пульс отчаянно колотится в сонной артерии, пытаясь вырваться на свободу.

Сумка была набита пачками денег, кредитными картами на разные имена и маленькими, опрятными пакетиками с белым, блестящим порошком. Но под всем этим, на самом дне, лежало то, что привлекло моё внимание.

Таблетки. Много таблеток.

Десятки рецептурных пузырьков с наклеенными от руки этикетками. Я узнавала названия: Ксанакс, Оксиконтин, Аддералл, Амбиен. И такое количество барбитуратов, что хватило бы свалить с ног не лошадь, а целого слона. Я взяла один из флаконов, щурясь, чтобы разобрать длинное, витиеватое химическое название, когда в коридоре за дверью раздались чёткие, твёрдые шаги.

Дерьмо.

Я швырнула флакон обратно в сумку, едва не рассыпав содержимое, и нырнула под кровать в тот самый момент, когда дверь с тихим скрипом отворилась. Пространство под ней было узким, тёмным и густо пропахшим пылью, замшелой затхлостью и сладковатым ароматом её духов. Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, выбивало барабанную дробь по деревянному днищу.

По полу раздались тяжёлые, размеренные шаги — определённо мужские. Я задержала дыхание, и в голове застучала одна и та же безумная мантра: Не подходи ближе. Не подходи ближе. Не подходи ближе.

С каждым шагом моё зрение, приспособившееся к полумраку, фокусировалось всё острее. Я вытянула шею, пытаясь уловить отражение в огромном зеркале в золочёной раме, висевшем напротив кровати.

Это был Рочестер.

Нет. Нет, нет, нет, нет.

Его начищенные до зеркального блеска оксфорды остановились в сантиметрах от края кровати, так близко, что я могла протянуть руку и коснуться кожи его лодыжки. Матрас жалобно застонал, когда он опустился на него, пружины скрипнули под его весом. Каждая клетка моего тела кричала, требуя бежать, вырваться, закричать, но бежать было некуда, а крик означал мгновенную смерть. Он вытащит меня за волосы, за лодыжку, потребует объяснений, почему я прячусь в комнате его невесты, почему я не пускаю его к себе.

Я замерла, превратившись в статую. Дыхание стало прерывистым, а пыль щекотала нос, заползая в ноздри. В пазухах собрался чудовищный, неудержимый чих. Я зажала нос кончиками пальцев, прикусила нижнюю губу до крови, пытаясь подавить спазм. Боль пронзила плоть, солёный вкус наполнил рот.

Кровать прогнулась, когда он наклонился в сторону и потянулся к сумке Бланш. Каждый шорох ткани, каждый стук пузырьков о бархатную подкладку отдавался в моих ушах оглушительным грохотом. Мои лёгкие горели, требуя воздуха, но я не смела выдохнуть.

Что, чёрт возьми, он делал?

В зеркале я видела, как он методично брал каждый флакон, подносил к свету, изучал этикетку. Он остановился на одном — небольшом, с синей крышкой. Открутил её. Тихий, сухой шелест наполнил комнату, когда он высыпал круглые белые таблетки на носовой платок, разостланный у него на колене. Затем из внутреннего кармана пиджака он достал маленький, незаметный пластиковый пакетик и высыпал в пустую баночку другие таблетки — чуть крупнее, с едва уловимым сероватым оттенком.

О Боже. О Господи. Он подменял её лекарства.

В ушах зашумела кровь. Я хотела закричать, выскочить, остановить его, предупредить её, но не могла даже дышать. Края зрения поплыли, стали серыми и зернистыми, глаза защемило от слёз бессилия.

Он убивал её. Медленно, хладнокровно, методично. И если бы он узнал, что я здесь, он сделал бы то же самое со мной. Сейчас же.

Матрас снова скрипнул, когда он наклонился вперёд, и я зажмурилась, готовая к тому, что его лицо вот-вот появится в проёме, что наши взгляды встретятся. Если он увидит меня, он вытащит меня отсюда за волосы. Перережет горло прямо здесь, на этом розовом ковре. Похоронит моё тело в глубине леса, где земля мягкая и влажная. Каждый мускул в моём теле дрожал так сильно, что от вибрации мог заскрипеть каркас кровати.

Он убьёт меня. Убьёт меня. Убьёт.

Пружины взвыли, когда он поднялся. Я услышала, как он отряхнул пиджак, а затем поставил сумку точно на то место, где она лежала. Перед глазами заплясали чёрные точки, в лёгких было такое жжение, будто я тонула.

Я не могла пошевелиться. Не могла дышать. Не могла дать ему ни малейшего повода понять, что я здесь.

Его шаги, неспешные и уверенные, направились к выходу, как будто он только что совершил самую обыденную вещь в мире — выпил чаю или прочёл газету. Затем дверь тихо щёлкнула, и звук его шагов стал удаляться, растворяясь в тишине особняка.

Я медленно, медленно досчитала до ста, сердце колотилось в такт цифрам. Потом выползла из-под кровати, как раненое животное. Мне пришлось подползти к стене и опереться на неё, чтобы встать, потому что всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.

Если я позволю себе подумать о том, что только что видела, я сойду с ума. Прямо здесь и сейчас. Мои руки, действуя отдельно от разума, потянулись к разбросанным полотенцам, но они казались неподъёмно тяжёлыми. Я роняла их снова и снова. Мои пальцы не слушались, они были чужими, деревянными.

Я смотрела только в пол. На беспорядок. Я не смотрела на кровать. Не думала о сумке. Не видела перед глазами его спокойные, умелые руки, открывающие флакон.

Я была горничной. Вот и всё. Просто грёбаной горничной. Я должна была закончить работу. Просто закончить работу.

Ноги сами понесли меня в грязную ванную. Я опустилась на колени на холодный мрамор и принялась оттирать размазанную по плитке косметику. Моя рука дрожала так, что губка постоянно выскальзывала из пальцев.

Мрамор был ледяным. Как каменная плита. Как стол в морге.

Я продолжала тереть. Делала вид, что всё в порядке. Что мир не перевернулся с ног на голову.

###

К ужину мои руки всё ещё дрожали. Я не могла отмыть их дочиста, сколько ни скребла ногтями и мылом. На них будто осталась невидимая плёнка — пот, жир, грязь и чувство вины. Я чувствовала себя такой же грязной, как этот пол в ванной Бланш. Но если я уроню хоть одну тарелку, хоть один бокал, он заметит. Он поймёт, что я не в себе. И задумается, почему.

Рочестер восседал во главе длинного стола, как король на троне, и рассказывал изысканные истории об истории поместья, о призраках, бродящих по его коридорам, о секретных комнатах и забытых сокровищах. Он очаровывал друзей Бланш, как опытный гипнотизёр, каждый его жест, каждое слово было частью безупречного спектакля. Но я видела за этим только человека, который несколько часов назад подменял таблетки своей невесте ядом.

Каждый раз, когда мой взгляд скользил в его сторону, я представляла себе эти осторожные, изящные пальцы, проделывающие чёрную работу. Каждая его улыбка, адресованная Бланш, казалась мне обратным отсчётом до её смерти. Я видела перед глазами пену на её накрашенных губах, как дёргаются её тонкие конечности, её последний, беззвучный вопль.

Я не могла смотреть на него. Не могла выдать себя.

— Дорогой, ты так прекрасно разбираешься во всём этом, — мурлыкала Бланш, протягивая руку через стол, чтобы погладить его ладонь. Она сияла, как ягнёнок на заклании, который благодарит мясника за нежную заботу. — Мне так повезло, что я тебя нашла.

У меня свело желудок. Бедная глупая принцесса не проживёт достаточно долго, чтобы насладиться ни своим мужем, ни его поместьем, ни своим трастовым фондом.

— Это мне повезло, дорогая, — он поднёс её руку к губам и поцеловал с такой нежностью, будто целовал реликвию, а не плоть. — Я никогда не думал, что снова смогу полюбить после… после того, что случилось с Селин. Но ты подарила мне эту возможность. Ты всё во мне исцелила.

Теперь я задалась вопросом, что же на самом деле случилось с его покойной женой. Может, он и ей подмешивал что-то в лекарства? Может, она тоже умерла тихо и «естественно», окружённая врачами, которые ни о чём не догадывались?

Меня накрыла такая сильная волна головокружения и тошноты, что мне пришлось ухватиться за резной край дубового буфета, чтобы не рухнуть в обморок прямо на персидский ковёр. Гости хлопали в ладоши, издавали умильные возгласы, поднимали бокалы — они думали, что наблюдают за рождением прекрасной любовной истории. Я была единственной, кто видел, как совершается убийство, как оно разворачивается прямо за этим изысканным фасадом.

Рочестер не просто собирался её убить. Он наслаждался процессом. Наслаждался её слепым доверием, её наивной преданностью. Он перекатывал это доверие во рту, как дорогое вино, смакуя каждый глоток.

Я поставила последнее блюдо на стол дрожащими руками, едва сдерживая рвотный рефлекс. Каждый звон хрусталя, каждый взрыв бессмысленного смеха, каждый тост в честь «счастливой пары» отдавался в моём мозгу похоронным колоколом. Они пили за её скорую смерть и даже не подозревали об этом.

Когда аплодисменты стихли, его взгляд, холодный и пронзительный, внезапно встретился с моим через всю длину столовой. В нём не было ни капли тепла, только бездонная, изучающая темнота. У меня сжалась грудь, перехватило дыхание.

С бешено колотящимся сердцем я бросилась на кухню, где набросилась на горы грязной посуды. Я терла, скоблила, полировала, пока костяшки пальцев не покраснели и не стали кровоточить, но мне не удавалось сбежать от правды. Каждая тень в углу моего зрения могла быть им. Каждый скрип половицы в коридоре мог означать, что он идёт — чтобы заставить свидетеля замолчать навсегда. Я вздрагивала даже от собственного отражения в тёмном окне.

Знает ли он, что я видела? Заметил ли он, как взметнулась пыль из-под кровати? Наблюдает ли он за мной прямо сейчас, выжидая подходящий момент для удара?

Я отгоняла эти мысли. Он не может знать. Если бы знал, я бы уже была мёртва. Я бы не стояла здесь, у раковины.

Когда последняя поверхность на кухне сверкала стерильным, неестественным блеском, я с трудом поднялась по чёрной лестнице в свою комнату. Гости ещё пили и смеялись в гостиной, но я знала, что мне там нечего делать. Я не хотела спать. Не хотела давать ему ни малейшего шанса пробраться ко мне. Мои плечи ныли, будто их отбили молотком, а руки всё ещё предательски дрожали.

Но когда я протянула руку к своей дверной ручке, из-за двери донёсся шорох.

Моё сердце упало в бездну. Всё внутри сжалось в ледяной комок. Это он. Рочестер. Может, он всё-таки заметил что-то? Может, он ждёт меня внутри, чтобы закончить то, что начал в комнате Бланш?

Мне нужно было бежать. Найти другое место, чтобы переждать ночь. Но куда, чёрт возьми, можно было деться поздней ночью в этом уединённом, проклятом поместье на острове, отрезанном от всего мира?

Почти против воли я придвинулась ближе, сердце колотилось так сильно, что, казалось, треснут рёбра. Я приоткрыла дверь на сантиметр и заглянула в щель.

Но в моей комнате стояла не Рочестер. Это была Бланш.

Она прислонилась к моему комоду, а в её руках болтался мой чёрный кружевной лифчик. Все мысли о том, что она жертва, мгновенно испарились под накатившей волной бешеной, примитивной ярости. Я распахнула дверь и ворвалась внутрь.

— Какого хрена ты трогаешь мои вещи?

— Ты думаешь, мужчины находят такое вымя привлекательным? — спросила она, не оборачиваясь, голос её был полон холодного презрения.

Я открыла рот, но не нашла слов. Было абсурдно чувствовать себя такой униженной, такой ничтожной из-за куска ткани, когда внизу, за стенами этой комнаты, её собственный жених планировал её убийство. Она не подозревала, что от смерти её отделяет всего одна таблетка, а она стояла здесь, в моей конуре, и играла с моим нижним бельём.

— Лучше, чем твои пчелиные укусы, — выпалила я, и голос прозвучал хрипло.

— Эдвард мне всё рассказал, — холодно произнесла она, наконец повернувшись ко мне лицом.

Я резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Она блефовала. Должна была блефовать. Рочестер не был дураком — он не стал бы рисковать своей «золотой гусыней» так близко к заветной цели.

— О чём, чёрт возьми, ты говоришь? — огрызнулась я.

Она обернулась, её накрашенные губы искривились в гримасе отвращения. — Импланты может поставить себе любая. Даже горничная с галлюцинациями и манией величия. Но такой мужчина, как Эдвард, может видеть в тебе только одно — удобное, живое отверстие. Вместилище. Больше ничего.

Мои ноздри расширились. Я всё ещё не понимала, добивалась ли она признания или просто изливала яд, но я хотела стереть эту самодовольную ухмылку с её лица.

— Положи это на место, — мой голос прозвучал слабо даже в моих ушах.

Бланш сверкнула белоснежными зубами. Она сделала шаг ближе. Мой лифчик болтался в её тонких, наманикюренных пальцах, как петля. — Никаких оправданий? Никаких криков о невиновности? Ты и правда жалкая шлюха. Самого низкого пошиба.

— А ты — просто неуверенная в себе дрянь, — сказала я, и слова обожгли мне губы.

— Наблюдательная, — парировала она.

— Я сказала, положи мой лифчик на место, сука, — мой голос сорвался на хриплый шёпот.

Она размахивала им перед моим лицом, как трофеем. — Знаешь, та, что стоит на коленях ради зарплаты, должна…

— По крайней мере, я нужна Рочестеру, — прошипела я, и слова вырвались наружу прежде, чем я успела их обдумать. Как только они сорвались с губ, кровь застыла в моих жилах. Но я не могла остановиться. Ядовитый поток лился сам собой. — Пока ты ноешь и требуешь его внимания, он каждую ночь приходит к моей двери и умоляет впустить его. Он рыдает по мне, как голодный щенок, когда я не пускаю его. Он говорит, что только со мной чувствует себя живым.

Её глаза расширились. Улыбка сползла с её лица, обнажив под ней что-то юное, хрупкое и испуганное. Внезапно она выглядела не старше двадцати.

— Ты лжёшь, — прошептала она, и в её голосе прозвучала настоящая, щемящая дрожь.

Мои руки сжались в кулаки. Я могла бы встряхнуть её, могла бы свернуть ей шею. Часть меня отчаянно хотела схватить её за плечи, выкрикнуть правду о таблетках, приказать ей бежать, пока не поздно. Но меня захлёстывала другая волна — тёмная, праведная злоба за все её унижения, за этот её взгляд свысока.

Я встретилась с ней взглядом. С этими тёмными глазами, которые смотрели на меня, как на что-то низшее, грязное.

— Спроси своего драгоценного Эдварда, о чём он кричит в тот миг, когда кончает. Спроси, чьё имя он шепчет.

— Эдвард любит меня, — сказала она, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

Она отступила на шаг, всё ещё сжимая мой лифчик. Теперь она прижимала его к груди, как щит, как оберег. Она искренне верила в своего возлюбленного мистера Рочестера. И в этот момент мне стало почти жаль её.

Я стиснула челюсти. Совесть грызла меня изнутри. Если я не предупрежу её, она умрёт, и её кровь будет и на моих руках. Но если я предупрежу, то подпишу себе смертный приговор. Рочестер не простит такого предательства.

Что-то мелькнуло в её взгляде. Неуверенность? Сомнение? Миг слабости? Но она быстро подавила это, её губы вновь исказились от злобы. Она прищурилась, как это делают люди, привыкшие принимать сомнение за слабость и тут же давить его.

— Как только мы с Эдвардом поженимся, у него будет настоящая жена, — сказала она с натужной, ядовитой ухмылкой. — И больше не будет нужды в… наёмной дыре. Ты станешь не нужна. Как вчерашний мусор.

У меня перед глазами всё застилало красным. Я подалась вперёд, пытаясь вырвать из её рук своё бельё, но она ловко отпрыгнула назад.

— Не будь дурой, — прошипела я, и голос мой стал низким, опасным. — Ты думаешь, это любовь, потому что он подмахнул твой контракт, не глядя? Он просто нашёл другой способ завладеть твоим состоянием. Более надёжный.

Она сверкнула зубами, собираясь парировать, но вдруг её глаза округлились от другого осознания. — Я знаю, где видела тебя раньше.

Вся кровь отхлынула от моего лица, устремившись к бешено колотящемуся сердцу. Если она узнает меня по Бомонт-Сити, если вспомнит…

— Бомонт-Сити, — сказала она, тыча в меня моим же лифчиком, будто указкой. — Казино «Демартини». Ты вилась вокруг какого-то старика, такого же потрёпанного, как и ты. Мои друзья тогда решили, что ты эскортница. Я сказала им, что даже профессиональные шлюхи одеваются лучше.

Щёки залил горячий, позорный румянец. Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Я хотела выцарапать ей глаза, разбить это её самодовольное лицо. Это был лишь вопрос времени, когда она сопоставит факты и поймёт, кто я на самом деле. Что я в бегах. Что за моей головой назначена цена.

— Никогда не слышала о таком месте, — пробормотала я, опуская взгляд.

Она ахнула, и в её глазах вспыхнул триумф. — Это был ты! Я уверена! Та же самая потасканная морда!

— Проснись, чёрт тебя дери, принцесса! — выкрикнула я, и слова вырвались сами, без мысли. — У тебя есть о чём беспокоиться помимо моего прошлого! О человеке, который прямо сейчас планирует убить тебя ради твоих денег!

У меня свело желудок судорогой.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Мне не следовало этого говорить.

Усмешка Бланш исчезла без следа. Её лицо стало бледным и напряжённым.

— Что ты сказала?

— Ничего. Забудь.

Она схватила меня за запястье, её пальцы впились в кожу с неожиданной силой. — Говори. Сейчас же.

Я стиснула зубы. Если я промолчу, и она умрёт… Но если я скажу, и она побежит к нему… Это петля.

— Проверь свои таблетки, прежде чем в следующий раз решишь накуриться, — прошипела я сквозь зубы. — Или не проверяй. Твои похороны. Но знай: единственный мужчина, которому по-настоящему нужна такая тощая, пустая сучка, как ты, — это тот, кому нужен твой трастовый фонд. И больше ничего.

Она вскрикнула — коротко, пронзительно, будто я обожгла её раскалённым железом. Затем оттолкнула меня, проскочила мимо и, спотыкаясь, почти побежала к двери. Я смотрела, как она исчезает в тёмном коридоре, и молилась всем забытым богам, чтобы она всё-таки проверила лекарства. Но когда внизу, из гостиной, донёсся её голос, зовущий «Эдварда!», я поняла — всё кончено. Я влипла по самую шею.

У меня подкосились ноги. Я почти упала, схватившись за спинку стула. Потом бросилась к кровати, меня вывернуло наизнанку от сухой, мучительной тошноты.

Рочестер свернёт мне шею. Он сделает это своими руками.

В панике я нырнула под кровать, вытащила на свет свою старую спортивную сумку. Может, мне удастся сбежать по чёрной лестнице, спуститься в подвал, найти какой-нибудь выход, пока трупы не начали накапливаться в этом проклятом доме…

По лестнице, ведущей в моё крыло, раздались быстрые, тяжёлые шаги. Не её лёгкая поступь. Мужские. Твёрдые. Я бросила сумку и отступила в сторону, к двери ванной, но было уже поздно.

Дверь в мою комнату с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял Рочестер. Его лицо было искажено не яростью, а чем-то более холодным, более страшным — абсолютной, ледяной яростью. В его глазах бушевала буря.

— Что, чёрт возьми, ты наговорила моей невесте? — его голос прозвучал тихо, но каждый слог врезался в воздух, как лезвие.