ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Моя невеста.

Слова ранят глубже, чем лезвие ножа, поворачивается в животе. Лицо застывает в бесстрастной маске, но внутри я истекаю кровью, и каждая капля кричит от предательства.

Бланш подходит к Рочестеру и прижимается к нему — жест владения, метка территории. Его рука обвивает её талию, притягивая ближе. Они оба смотрят на меня: она — с самодовольной, ядовитой ухмылкой, он — с лицом, на котором нет ничего, кроме холодной отстранённости.

Я не знаю, чего они ждут — реверанса, чтобы я схватила её сумку от Луи Виттон, или чтобы я просто рухнула замертво у их ног. Вместо этого я открываю рот, но воздух не идёт, только короткие, прерывистые вдохи, которые обжигают лёгкие.

Тишина тянется, густая и удушающая, пока Рочестер наконец не откашливается.

— Завтрак на двоих, мисс Берлингтон.

— Конечно, — отвечаю я голосом, доносящимся будто из-под воды.

Прежде чем они успевают приказать что-то ещё, я разворачиваюсь к коридору. Ноги ватные, едва держат, а мраморный пол под ногами кажется шахматной доской, где я — пешка, которую вот-вот снимут. Портреты на стенах, эти мёртвые аристократы, следят за моим отступлением. Их самодовольные лица говорят: тебе здесь никогда не было места.

Невеста. У него, блядь, есть невеста.

Как я могла быть такой идиоткой?

Детали складываются в мозаику с тошнотворной ясностью. Маска. Темнота. Все эти странные, извращённые ритуалы — они давали ему пространство для отрицания. Чтобы я никогда не могла быть уверена. У богатых мужчин не бывает отношений со служанками. Они берут то, что хотят, а потом оставляют таких, как я, с горьким привкусом использованности.

Гил поступал так же. Он заставлял меня чувствовать себя особенной, желанной. А когда пришлось выбирать между мной и своими боссами, он сдал меня, как сдаёт лишний груз. Я должна была предвидеть это. Должна была понять, что человек вроде Рочестера не станет тратить драгоценное время на кого-то вроде меня.

К тому времени, как я добираюсь до кухонной двери, грудь сжата так, что дышать почти невозможно. Я вваливаюсь внутрь и хватаюсь за край столешницы, впиваясь пальцами, пока комната не начала плыть перед глазами.

«Возьми себя в руки», — шиплю я себе сквозь стиснутые зубы, но это бессмысленно.

То, как он прикасался ко мне прошлой ночью. Его властные команды. Право собственности, которое он провозгласил. Всё это казалось таким… настоящим. Похвала, когда я подчинилась. Нежность, с которой он подхватил меня, когда у меня подкосились ноги. Всё это — всего лишь спектакль. Ещё один богатый ублюдок развлекается, пока его настоящая жизнь ждёт своего часа.

Дерьмо.

Как, чёрт возьми, я могла так размякнуть? Это даже не новость.

Я подхожу к холодильнику, распахиваю дверцу. Мне есть о чём беспокоиться помимо очередного богатого засранца, который поиграл и бросил. Даже если он теперь вызывает у меня отвращение, я не могу просто собраться и уйти. Он — единственное, что стоит между мной и копами.

Дрожащими руками я достаю яйца, разбиваю их в миску. Желтки расплываются, впитываются в белки, как раны, проступающие сквозь снег. Я взбиваю их яростнее, чем нужно, вымещая злость на ингредиентах.

Мышечная память — единственное, что меня держит. Я готовлю тот же французский омлет, что и для нашего «романтического» завтрака, добавляю те же травы. Когда несу тарелки в столовую, Рочестер уткнулся в газету, а Бланш откинулась на спинку стула, с изящной скукой разглядывая свой безупречный маникюр.

Она поднимает глаза, когда я подхожу, и её тёмный, оценивающий взгляд скользит по моему облегающему платью. — Миссис Фэрфакс, не так ли?

Стискиваю зубы, ставлю перед ней тарелку. — Я — Аннализа Берлингтон.

Она приподнимает брови, будто мы не были представлены полчаса назад. — Эдвард упоминал, что нанял няню. Я предположила, что вы и есть Фэрфакс.

Щёки пылают. Я обхожу стол, ставлю тарелку перед Рочестером. Он даже не поднимает глаз от газеты. Сидит, будто я — пустое место. Как будто его пальцы не были во мне несколько часов назад. Как будто он не называл меня своей хорошей девочкой, пока я не кончала на его руках.

— Знаете, учитывая ваш… размер, — добавляет Бланш, не отводя от меня взгляда.

Я замираю. Эта стерва проверяет границы. Подначивает ответить, сорваться. Я стискиваю челюсти, не позволяя ей спровоцировать меня на увольнение.

— Миссис Фэрфакс в отъезде, — отрывисто говорю я. — Я её заменяю.

— Какая прелесть, — говорит она, опуская взгляд на мою грудь.

Сердце сжимается. Мне стоит уйти, пока ещё остались клочки самоуважения, и пусть она развлекается со своим двуличным женихом. Но когда я поворачиваюсь, Рочестер откашливается.

— Мисс Берлингтон. Его тон ледяной, безличный. — Проветрите гостевую комнату для мисс Ингрэм.

Я замираю. Желудок падает. Затем оборачиваюсь и вижу, как Бланш смотрит на Рочестера через стол.

— Эдвард, дорогой, мы же собирались жить вместе.

Рочестер наконец отрывает незаинтересованный взгляд от газеты. — Не раньше свадьбы, моя дорогая.

В груди вспыхивает дикое, нелепое торжество. Невольно губы растягиваются в улыбке. Не знаю почему — он всё равно лживый ублюдок. Бланш наклоняется вперёд, надувает губы. Когда это не действует, тянется через стол, чтобы коснуться его руки.

Я прищуриваюсь. Почему он держит дистанцию? Большинство мужчин были бы без ума от такой женщины, особенно если они помолвлены.

Она замечает мой взгляд и шипит: — Вы ещё здесь?

Сжимаю губы, продолжая наблюдать, как она терпит крах.

— Чай, — произносит Рочестер, не отрываясь от газеты.

Я обхожу стол, чтобы налить, остро чувствуя, как близко стою к его стулу. Его одеколон щекочет ноздри — он не пахнет так, как прошлой ночью. Не могу отделаться от мысли, что эти же руки, помешивающие сейчас чай, ласкали мой клитор. Эти холодные губы, касающиеся края чашки, шептали, как обожают мою грудь.

Бланш наблюдает за мной с хищным интересом. — Как давно вы помогаете моему жениху?

— Около месяца.

— И что именно вы для него делаете? — её взгляд скользит по моему декольте, будто ищет следы.

Дыхание перехватывает. Едва сдерживаюсь, чтобы не прикрыть горло рукой. Она знает. Знает, что между нами что-то было. Знает, почему он не хочет её в своей спальне. Отбрасываю эту мысль.

— Убираю. Готовлю. Помогаю миссис Фэрфакс.

— Уверены, что это всё? — её голос становится острее.

Снова смотрю на Рочестера. Он продолжает читать, будто не слышит её намёков. Прошлой ночью он был так внимателен. Теперь — будто я не существую.

— Будет что-нибудь ещё? — спрашиваю я сквозь зубы.

— Вообще-то, да, — говорит Рочестер, не глядя. — Убедитесь, что серебро отполировано. Мы будем принимать гостей.

Выхожу из столовой, чувствуя, как пульсируют вены. Из-за двери доносится их приглушённый разговор, её смех царапает нервы, как ногти по стеклу. Гости — значит, ещё больше снобов вроде Бланш. И больше шансов быть узнанной. И больше унизительной работы.

Мне нужно убираться отсюда к чёрту, пока не случилось чего-то хуже.

Тот шофёр, которого я видела, должен быть где-то на территории. Может, удастся уговорить отвезти в город или хотя бы узнать, когда он уезжает. Иду по коридору, сворачиваю за угол, выхожу через чёрный ход.

Свежий воздух обжигает разгорячённую кожу. Делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь собрать мысли. Покинуть поместье — единственный разумный выход. Обхожу дом — дворы пусты. Вздыхаю, иду по подъездной дороге к хозяйственным постройкам. Машины нигде нет.

После дней блужданий я уже поняла: территория бесконечна. Ухоженные сады переходят в дикий лес, лужайки обрываются у скал. Подхожу к воротам — они заперты. Прочный железный засов, никаких следов недавнего использования.

Это поместье — не убежище. Оно становится тюрьмой.

Поражение давит на плечи, когда я плетусь обратно. Если скоро будут гости, может, уеду на одной из их машин. Вчерашний список дел в кармане жжёт, как лезвие, напоминая, зачем я здесь на самом деле: не няня, не любовница. Просто дешёвая рабочая сила.

Остаток дня тянется, как пытка. Подаю обед, стараясь не слышать их разговоров о свадьбе. Стискиваю зубы, пока она тараторит о списках гостей, цветах, местах для медового месяца. Рочестер отвечает сдержанно, уклончиво, но не останавливает её.

После обеда наблюдаю, как они гуляют по саду. Она держит его под руку, болтает о том, что переделает в особняке. Когда упоминает, что привезёт свой персонал вместо миссис Фэрфакс, понимаю: она говорит обо мне.

К вечеру они перебираются в гостиную. Приношу чай — на всех поверхностях разбросаны свадебные журналы. Бланш развешивает образцы тканей на мебели, рассматривает на свету. Рочестер сидит в кресле с видом полного безразличия.

— Какой оттенок белого ты предпочитаешь? — спрашивает она. — Я склоняюсь к слоновой кости. Это же более классически?

— Чистый белый, — бормочет он.

— Но я же не девственница, — фыркает она.

Я ставлю чайный сервиз, пока она несёт какую-то чушь о «воплощении их любви». Прошлой ночью этот ублюдок был со мной не так терпелив. Или позапрошлой, когда лапал мои ноги.

К тому времени, как я поднимаюсь в свою комнату, всё тело ноет от дня, проведённого в роли вьючного животного. Запираю дверь, прислоняюсь к ней, наконец позволяя маске упасть.

Пора планировать следующий шаг. Надеяться на машины гостей — слишком шатко. Нужен конкретный план. Но как только пытаюсь думать, голова пустеет. Если мои фото уже разосланы по острову, порты будут под наблюдением. Мне действительно некуда идти.

Переодеваюсь в ночнушку, падаю на кровать, слишком измотанная, чтобы думать о завтрашнем дне. Сон накрывает меня прежде, чем успеваю что-либо придумать.

Снится полицейский Каллахан. Тот самый, что загнал меня в угол у квартиры, сжал запястье так, что остались синяки. Говорил, что у моей соседки ордер, обвинял, что я её укрываю. Сунул визитку, приказал «найти её», иначе «выяснит», как двадцатипятилетняя девушка без видимого дохода живёт в таком доме. У многих девушек есть «спонсоры». Но мне не нужны были проверки. Не нужно было, чтобы он докопался до того, как я сбежала от мужа-педофила.

Несколько часов спустя матрас прогибается, и я просыпаюсь.

Сильные руки обхватывают меня сзади за талию, знакомая грудь прижимается к спине.

Сердце замирает. От шока не могу пошевелиться. К тому времени, как мозг осознаёт происходящее, я подаюсь вперёд, открываю рот, чтобы закричать, — но он закрывает его ладонью.

— Не двигайся, — его шёпот, маска, касающаяся шеи. — Мне просто нужно было тебя увидеть.

Он ждёт, пока я перестану вырываться. Затем отпускает.

— Чего ты хочешь? — шипю в темноту. — Зачем приходить, если у тебя есть невеста?

Его руки сжимают талию крепче. — Поместье Рочестеров… обанкротилось.

Воздух застревает в лёгких. Напрягаюсь в его объятиях, пытаясь осмыслить. Особняк, земли, лимузин… Я думала, он состоятелен.

— Что ты имеешь в виду?

Он не вдаётся в подробности. Просто прижимается ближе, его дыхание, тёплое и влажное, просачивается сквозь ткань маски.

— Деньги Бланш Ингрэм спасут нас. Её присутствие ничего не меняет в наших с тобой отношениях.

— А если я не хочу быть «другой женщиной»? — голос дрожит.

— Ты ею не будешь.

— Чушь, — выдыхаю я.

Он прижимается лицом к моей шее, вдавливает толстый, твёрдый член в ложбину между ягодицами. — Ты хочешь, чтобы я ушёл?

Должна сказать «да». Приказать ему идти и трахать бриллиантовые туфли Бланш. Но его член, упёршийся в меня, не даёт думать. И несмотря на всё — ложь, унижение, безразличие — я подсела на это. На его внимание. На его власть.

— Останься и объясни, — шепчу я, предавая саму себя.

— Хорошая девочка, — бормочет он в шею, член скользит между моих бёдер. — Я найду способ быть с тобой.