СЕМНАДЦАТЬ

На закате я поднимаюсь по лестнице, как загнанная кляча, и каждая мышца в теле вопит о пощаде. Волосы покрыты слоем пыли и паутины, так что я могла бы сойти за свежевырытый труп. По предплечьям горят царапины — сувениры от схватки с тем психом-петухом. Ублюдок защищал свои драгоценные яйца, как лев.

Спина ноет от часов, проведённых сгорбившись над лестницей в подвал — ту, что, как я подозреваю, не чистили с момента постройки дома. Каменные ступени были скользкими от бог знает чего, и я ползала на четвереньках, оттирая грязь, которая с каждым движением становилась только гуще, въедливее.

И всё это — чтобы спрятаться от федералов. Каждый волдырь, каждый новый синяк, каждый спазм в пояснице — цена, которую я плачу за то, чтобы меня не увели в наручниках или не вывезли в мешке для трупов.

Я успела выполнить только четверть из того чёртова списка, прежде чем тело отказалось слушаться. И самое мерзкое — то, что мной играют. Мистер Рочестер говорил о «небольшой помощи». Теперь я работаю за десятерых, полный день. Если откажусь — найдёт замену? Несомненно.

Чёрт. Мне нужно смыть с себя этот день, пока я окончательно не спятила.

Распахнув дверь спальни, я плетусь в ванную — сейчас она кажется единственным убежищем в этом аду. Стягиваю испачканную униформу и морщусь, глядя на новые синяки на коленях и голенях. Чёрное платье порвано на плече, испачкано грязью и, я почти уверена, куриным помётом.

«К чёрту этого ублюдка», — бормочу я, хотя не уверена, о ком говорю — о Рочестере или о петухе.

Включаю душ, встаю под почти обжигающие струи и беру мыло. Горячая вода смывает слои грязи, пота, унижения. Из груди вырывается стон, и я на мгновение расслабляюсь.

Пар окутывает меня, как защитный кокон. Впервые за весь день я чувствую себя… почти хорошо.

Запрокинув голову, я смачиваю волосы, намыливаю ноющие мышцы. Лавандовый запах щекочет ноздри. Почти как у человека.

Завтра скажу Рочестеру, что нагрузка непосильна. Но не настолько, чтобы требовался ещё один человек. Новые лица — новые риски быть раскрытой.

Только я тянусь за шампунем — свет гаснет.

Темнота поглощает всё. Сердце бьётся о рёбра, пальцы слабеют. Я нащупываю кран, поскальзываюсь на упавшем мыле.

Вода продолжает литься на спину, как проливной дождь.

И прежде чем я успеваю выключить её, чья-то большая рука накрывает мою.

— Расслабься.

Голос низкий. Властный. Знакомый. Я сдерживаю крик.

Сильные руки ложатся мне на плечи, большие пальцы впиваются в напряжённые мышцы шеи. Его прикосновения твёрдые, уверенные — будто он знает это тело наизусть, будто оно уже принадлежит ему.

— Кто… — начинаю я, но он прерывает тихим, предупреждающим рычанием.

— Тише. — Его дыхание обжигает ухо. — У тебя был долгий день. А я знаю точно, что тебе нужно.

Все инстинкты кричат беги, борись. Но мышцы не слушаются. Его руки знают, куда надавить, с какой силой. Я таю под ними, как воск.

«Разве не лучше для нас обоих, если ты будешь слушаться?» — шепчет он, углубляя давление пальцами в мои волосы.

Горячая вода льётся на нас обоих. Его твёрдая грудь прижимается к моим плечам, а твёрдый, горячий член — к спине.

«Эдвард?» — стону я.

— Рочестер, — рычит он, и имя звучит как приказ.

При звуке его голоса по телу пробегает дрожь. Сомнений нет. Человек в маске — это он. И теперь мистер Рочестер, обнажённый, стоит со мной в душе.

Он опускает руки к моим лопаткам, разминает их, снимая напряжение. От каждого прикосновения по нервам бегут искры, и я выгибаюсь, как кошка в течке.

— Такая хорошая девочка. Помогала по дому. Ты так усердно трудилась сегодня. — Его губы касаются кожи на шее. — Я впечатлён.

Похвала действует как наркотик, разливая по жилам тёплое, пьянящее удовлетворение. Когда в последний раз кто-то называл меня хорошей? Когда в последний раз кто-то ценил мои усилия, а не просто требовал большего?

— Я старалась сделать всё из списка, — выдыхаю я.

Его губы перемещаются к месту, где шея переходит в плечо, и я вздрагиваю, несмотря на горячую воду. — Вот моя послушная девочка. Ты наконец-то усвоила своё место.

Моё место?

Прежде чем я успеваю осмыслить эти слова, его руки начинают блуждать по моим рёбрам. Тревога шевелится на задворках сознания, но жар, нарастающий между ног, глушит её. Я сжимаю его запястья, пытаясь направить их к груди. Но он отстраняется.

— Хорошие девочки ждут своей очереди на удовольствие. Ты хорошая девочка, которая получает награду, или плохая, которой не достаётся ничего?

Щёки пылают — стыд и возбуждение смешиваются в головокружительный коктейль. Мне никогда не приходилось просить. Мужчины обычно сразу хватали своё.

— Говори со мной, милая. — Он притягивает меня ближе, его грудь давит на спину, а рука скользит по изгибу бедра. — Я могу заставить твои бёдра дрожать. Держать тебя на грани вечность. Заставить стонать и выдавать свои самые грязные тайны — просто чтобы доставить мне удовольствие.

Я вздрагиваю, пытаясь удержать остатки гордости, но его губы касаются уха.

— Молчи — и я заставлю тебя рыдать в ожидании. Продолжай молчать — и лишу тебя всего. Или же… пообещай вести себя хорошо и позволь мне одарить тебя экстазом.

— Я буду вести себя хорошо, — бормочу я.

Он усмехается — тихо, проникновенно. — Отличный выбор. А теперь скажи, что тебе нужно.

— Пожалуйста… — голос хриплый.

— Пожалуйста, что? Говори, моя прекрасная игрушка.

Неужели он вломился ко мне в душ, чтобы заставить умолять?

Тишина повисает между нами, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и шумом воды. Его руки скользят по рёбрам, рисуя дразнящие круги. Он ждёт. И я знаю — ничего не получу, пока не скажу.

— Пожалуйста… прикоснись ко мне.

— Где? — голос терпелив, но в нём сталь. Он не упростит.

— Моя… грудь. Пожалуйста, прикоснись к моей груди.

— Хорошая девочка знает, чего хочет. Мне нравится. — Одобрение в его тоне заставляет соски напрячься сильнее. — Раз уж ты так вежливо попросила… я дам тебе именно то, что нужно.

Его пальцы скользят вверх по грудной клетке, пока не накрывают обе груди. По коже бегут мурашки, я вздрагиваю. Затем он начинает перекатывать соски между большим и указательным пальцами.

Я пытаюсь повернуться, прикоснуться к нему в ответ, но он крепче сжимает мои плечи, пригвождая к месту.

— Не двигайся без разрешения. Иначе удовольствие прекратится.

От этой команды всё внутри сжимается. Никто ещё не говорил со мной так — как с вещью, которой нужно управлять, которой нужно владеть. Это должно бесить. Но вместо этого киска наполняется теплом. Я не помню, чтобы была такой мокрой никогда.

— Эти сиськи… — он сжимает их сильнее, почти до боли. — Они с первого дня испытывали на прочность это жалкое платье. Напрягались, будто умоляли вырваться на свободу.

С губ срывается стон. Кажется, я ждала этого прикосновения всю жизнь.

— Я не могу передать, как жаждал это тело. Каждый изгиб. Владеть тем, что так долго дразнило меня. Посмотри на себя — извиваешься, пытаешься взять инициативу.

— О, Боже…

— Зови. Меня. Рочестер, — рычит он, прижимаясь членом к ягодицам.

— Р-Рочестер!

— Непослушная маленькая нимфоманка. Разве ты не знаешь, что это я управляю твоими чувствами?

— Пожалуйста! — кричу я.

Его руки скользят вниз по животу, пальцы скользят по мокрой коже. Когда он достигает лобка, я раздвигаю ноги шире, жажду.

— Нетерпеливая маленькая шлюшка, — в его голосе слышится улыбка. — Ты так мило стонешь для меня. Сделай это снова.

Я прижимаюсь к его груди, тяжело дыша, не веря, что этот утончённый джентльмен требует от меня непристойностей. Когда он убирает пальцы, угрожая лишить удовольствия, я выпаливаю:

— Потрогай мою киску.

Он смеётся — низко, раскатисто. — И что ты хочешь, чтобы я сделал с этой милой киской? Она мокрая? Ноет?

— Да! — стону я. — О, чёрт. Погладь мой клитор.

— Вот так? — Он скользит рукой ниже, туда, где я нуждаюсь больше всего.

Теперь слова льются легче. Может, в темноте проще быть бесстыдной. — Вот так. Пожалуйста, мне это так нужно.

Он наклоняет бёдра, его толстый член скользит между ягодиц. Я прижимаюсь и стону. Затем он проводит пальцами по половым губам, даря лишь лёгкое, дразнящее прикосновение.

— Насколько сильно?

— Настолько… что больно. Я думала об этом с прошлой ночи. С тех пор как ты…

— С тех пор как я что?

— С тех пор как ты сосал мои пальцы на ногах, — выдыхаю я, и внутри всё пылает.

Он проводит пальцем по набухшему клитору — у меня подкашиваются ноги, но сильная рука на талии удерживает.

— И о чём же ты думала? — спрашивает он.

Его палец кружит вокруг входа, собирая влагу, но не проникая. От этого дразнящего прикосновения я ёрзаю, отчаянно желая большего.

— Думала о твоём языке. Не могла перестать. Хотела, чтобы он был везде. На мне. Во мне.

— Жадная малышка. — Его палец скользит внутрь до первой костяшки, затем выходит. — Но ты не получишь желаемое просто так.

Я всхлипываю от потери контакта, бёдра инстинктивно подаются вперёд. Но стоило пошевелиться — он убирает руку.

— Что я говорил насчёт движения? — рычит он.

Голова пуста. Не помню ничего, кроме этой жгучей потребности. Но я спала с достаточным количеством доминантных мужчин, чтобы понять.

— Прости… — задыхаюсь. — Прости. Я сделаю всё. Только, пожалуйста, не останавливайся.

— Я завоёвываю это тело. Каждый сантиметр. Ты не двигаешься. Принимаешь то, что даю. И не кончаешь, пока не скажу. Поняла?

— Да… Да, поняла.

— Да, что?

— Да, мистер Рочестер.

— Уже лучше. Теперь не двигайся, пока я ласкаю твою прелестную киску. Я заставлю тебя мурлыкать.

— Да, сэр!

Из его груди вырывается рычание — дикое, звериное. Я дрожу, прижимаясь к нему, ноги дрожат от предвкушения. Он вводит один палец внутрь, а большим находит клитор и начинает гладить с таким нажимом, что глаза закатываются.

Чёрт. Это нечто. Я и не подозревала, что мужчина в костюме-тройке может быть таким искусным. Прикусываю губу, тяжело дышу, пока он доводит до безумия.

Но каждый раз, когда я близка, он меняет ритм. Со мной срывается стон. Этот сексуальный ублюдок отступает ровно настолько, чтобы сводить с ума.

— Пожалуйста… — шёпот срывается. — Позволь кончить.

— Не сейчас. — Второй палец проникает внутрь, находит то место, от которого темнеет в глазах. — Проси моих прикосновений сколько хочешь, но не получишь оргазма, пока не признаешь, что принадлежишь мне.

Если бы не это всепоглощающее желание, я бы заставила ждать. Но я подыгрываю.

— Да…

— Скажи мне.

Бёдра дёргаются, пытаясь продолжить трение, но он останавливает пальцы. Из горла вырывается стон. Он сводит меня с ума.

— Тебе… Я принадлежу тебе.

— Кому? — он сжимает пальцы.

Я задыхаюсь. — Т-тебе. Мистер Рочестер.

— Верно. — Он с силой надавливает на клитор, доводя до крика. Звук отражается от кафеля. — Теперь ты моя. Моя маленькая служанка. Моя хорошая девочка.

Эти слова должны были бы разозлить. Я не служанка. Но что-то в нём заставляет подчиниться. Может, его голос. Может, то, как он играет на моём теле. Его собственнические слова возносят меня выше, и тело откликается.

Он добавляет второй палец, растягивая. Затем третий — это уже не просто пальцы. Будто он хочет завладеть мной изнутри.

Большой палец плотно обхватывает клитор, толстые пальцы входят и выходят в ритме, сводящем с ума. Я забываю о своём прошлом, о проблемах. Остаюсь только ощущением: его руки, вода, грязные шёпоты в ухо.

— Тебе это нравится, да? — рычит он. — Нравится, когда тебе приказывают в темноте. Нравится, что тобой владеет мужчина, которого ты даже не видишь.

Мысль отдаться полностью пугает, но он прав. Мне нужна его защита. Его удовольствие. И какая-то часть гордится, что я его.

— Скажи мне что-нибудь, игрушка. — Его голос — тёмный бархат. — Тебе нравится принадлежать мне. Я контролирую тебя. Разрушаю. Признай — тебе нравится, когда тебя используют.

— Да… — всхлипываю я. — Да, чёрт возьми, нравится.

— И ты хочешь, чтобы наша игра продолжалась?

— Пожалуйста! — кричу я, дёргая бёдрами.

— Тогда кончай на мои пальцы, как отчаянная шлюшка. Покажи хозяину, кому принадлежит эта киска.

— Чёрт!

Его пальцы ускоряются, толстая эрекция трётся о спину. Рочестер продолжает свою грязную тираду, пока оргазм не обрушивается на меня, как поток. Расплавленный экстаз пронизывает тело с такой силой, что ноги подкашиваются. Он обнимает за талию, не давая упасть.

— Вот так, малышка. Я держу тебя.

Я подстраиваюсь под ритм, киска сжимается вокруг его пальцев. Бормочу что-то несвязное, прижимаюсь, пока тело не сворачивается внутрь. Удовольствие стирает мысли, заглушая его утешительные слова.

Когда волна наконец отступает, я откидываюсь на его грудь, расслабленная и дрожащая. Чувствую, как бьётся его сердце. Чувствую его член, всё ещё твёрдый и требовательный, у спины. Вода продолжает литься, смывая последние сомнения.

Я никогда не чувствовала себя такой покорной.

Он не отпускает меня, несмотря на отъезд дочери, потому что я нужна ему так же, как он мне. Теперь я понимаю. Этот одинокий вдовец жаждал близости. И я — та, кто может её дать.

Закрываю глаза, вздыхаю, когда он опускает меня в ванну. Чувствую себя в безопасности — впервые с тех пор, как ступила на этот остров. Если он хочет трахнуть — придётся брать сзади, потому что я без сил.

Но он нежно целует макушку, и от этого щемит в груди. — А теперь отдохни.

Прежде чем я успеваю спросить, что это значит, он выходит из ванны.

— Подожди… — бормочу я.

Шаги удаляются в темноте. Дверь со щелчком закрывается. Вода становится холодной, возвращая к реальности.

Я сижу голая в остывающей воде, тело всё ещё гудит от отголосков, а Рочестер ушёл. Ничего не потребовав взамен.

Что я сделала не так?

С трудом поднимаюсь на дрожащих ногах, нащупываю стены, закрываю кран. Разум гудит от воспоминаний. Я всё ещё чувствую его запах. Его прикосновения.

Вопросы роятся, пока ищу полотенце. Как он вошёл? Как узнал, что я в душе? Следил всё время? И главное — почему не остался?

На следующее утро, после самого спокойного сна с момента убийства, я просыпаюсь до рассвета. Тело всё ещё трепещет от памяти его прикосновений. Настроение приподнято, в груди тепло при мысли, что скоро увижу его. Я знаю — он мой поклонник в маске. И он хочет меня.

###

Прошлая ночь всё изменила. Это начало чего-то. Он заявил права. Назвал своей. Хочет, чтобы я осталась. Глупо надеяться, что это что-то настоящее. Но я не могу иначе. Это именно то, что мне нужно.

Одевшись, спешу на кухню, чтобы приготовить особый завтрак на двоих. Идеальный французский омлет с травами из сада. Золотистые тосты, мягкое масло. «Fancy Earl Grey» — чай, который пахнет раем.

Накрываю в столовой, ставлю между приборами вазу с полевыми цветами. Сердце замирает. Хочу, чтобы это стало началом настоящей близости.

Но в 7:05 его нет. В 7:15 омлет остывает, но я отказываюсь начинать без него. Вчерашний ужин был миром. Прошлая ночь изменила всё. Он не обещал совместных завтраков. Но после того, как рычал мне в ухо… я думала, так и будет.

К 7:30 начинает тошнить. Снимаю крышку, откусываю — еда на вкус как пепел. Он не придёт. Что бы ни было прошлой ночью — я ошиблась.

Через десять минут, когда я доедаю холодные яйца, входная дверь со скрипом открывается.

Сердце ёкает. В груди — сожаление. Надо было ждать.

Поправив платье, выхожу из столовой в фойе. Пульс учащается. Чего жду? Извинений? Повтора? Хотя бы подтверждения, что это не сон.

Мистер Рочестер входит в тёмно-коричневом костюме-тройке. Но он не один.

Женщина в кремовом кашемировом пальто ступает через порог, будто на красную дорожку. Она высока, стройна, с блестящими чёрными волосами, собранными в безупречный пучок. Скулы остры, будто выточены из стекла.

Она движется с лёгкостью, которой мне не обрести. Изящно. С холодным контролем. Совсем не как я. Осматривает фойе взглядом хозяйки — безразличным, привыкшим к роскоши.

За ней, прихрамывая, входит второй мужчина с чемоданами Louis Vuitton. На лице низко надвинута кепка шофёра, но я слишком потрясена появлением этой женщины, чтобы разглядывать его.

— Бланш, — говорит Рочестер с нежностью, которой я никогда не слышала. — Добро пожаловать в Рочестер-Мэнор.

Бланш. Конечно. Её имя должно быть идеальным.

Она медленно поворачивается, оценивает парадную лестницу, картины, люстру. Когда её взгляд падает на меня — застывшую в коридоре, как нежеланная тень, — её губы изгибаются в улыбке, не достигающей глаз.

— Как очаровательно, — говорит она с лёгким британским акцентом. — А вы, должно быть, прислуга.

Слова бьют, как пощёчина. Не «Аннализа». Не «кто вы». Просто прислуга. Будто я предмет мебели.

Мистер Рочестер переводит на меня взгляд. В нём нет узнавания. Нет тепла. Ни следа того мужчины, что держал меня, пока я рассыпалась. Только холодный взгляд хозяина, говорящего с сотрудницей.

— Мисс Берлингтон, позвольте представить мисс Ингрэм. Мою невесту.