ДЕВЯТЬ

Я не видела миссис Фэрфакс с того первого, злополучного завтрака, но каждое утро, прежде чем я успеваю открыть глаза, у моей двери появляется поднос с едой. Как же я скучаю по этой женщине, которую всего несколько дней назад терпеть не могла. По вечерам в коридоре иногда раздаются её тяжёлые, неторопливые шаги — она возвращается в свою комнату. Но каждый раз, когда я распахиваю дверь, коридор пуст и безмолвен, лишь пыль кружится в полосках лунного света.

Она не шутила, говоря, что в Рочестер-Мэнор всего два сотрудника. Это она — и садовник, который упорно игнорирует моё существование, будто я призрак, бесплотное пятно на краю его зрения. Однажды я бросилась через лужайку, чтобы наконец представиться, но он просто растворился среди деревьев, будто его и не было.

Мне так одиноко, что от этого одиночества можно сойти с ума или умереть.

Мистера Рочестера тоже нигде нет. Я продолжаю ловить себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, надеюсь увидеть его силуэт у моей двери — чтобы он дал задание, потребовал внимания, что-нибудь. Но он исчез. Будто его призрачное появление у обрыва было лишь галлюцинацией, порождённой моей тоской по человеческому контакту.

Ко второй неделе я перестала считать дни. Они слились в однородную, тягучую массу: еда, бесцельное блуждание по территории, сон, тупое всматривание в стены. Иногда я по три раза подряд проверяю одни и те же наглухо запертые двери, с идиотской надеждой, что они волшебным образом подадутся под моей рукой.

Я сижу в своей комнате у балкона, поглощаю такое количество безвкусных углеводов, что они, кажется, вот-вот разорвут швы моего платья изнутри, и размышляю, не махнуть ли автостопом куда-нибудь, чтобы увидеть другую часть острова. Но поместье — это сон, застрявший на краю света. Впереди — непроходимые леса, позади — смертоносные скалы. Каждый раз, собираясь уйти, я замираю на пороге. Не от страха, а от всепоглощающего, парализующего чувства ужаса. И это не агорафобия. Это инстинкт загнанного зверя, который чует, что за границами этой территории его ждёт не свобода, а другая, куда более страшная ловушка.

Однажды утром я нахожу другую тропинку, ведущую вниз, к подножию утёсов. Она выводит на узкий каменный уступ, а в скале зияет отверстие — словно вход в пещеру или нишу, выдолбленную самой водой. Я уже собираюсь развернуться, когда замечаю внутри слабый проблеск, отблеск чего-то. Любопытство, тупое и самоубийственное, гонит меня вперёд. Или это глупость. Но не успеваю я сделать и половины пути, как на меня обрушивается гигантская волна, сбивая с ног. Брызги леденят кожу, вырывая из груди весь воздух. Прежде чем я успеваю вдохнуть, новая волна накатывает, смывая с уступа, и лишь чудом я цепляюсь за выступ, пальцы скользят по мокрому камню.

Я выползаю, откашливаясь солёной водой, вся дрожа от холода и шока. Сердце колотится так, что стучат зубы. После этой встречи со слепой, безразличной яростью океана я держусь подальше от этой части поместья.

На следующий день я исследую тропы, ведущие к воротам, но они теряются в зарослях по обеим сторонам. Дорога, что должна вести наружу, уходит в бесконечность, и я вспоминаю, как долго мы ехали сюда в лимузине. В поисках хоть какого-то занятия, я углубляюсь в лесную часть владений и натыкаюсь на жуткое кладбище домашних животных. Грубые, кривые надгробия, большинство имён на которых выведено детским, неуверенным почерком. Некоторые имена — зачёркнуты. Резко, одним движением. Будто хозяин этого места не просто хоронил питомцев, а выносил им приговор.

По спине бегут мурашки. Паранойя, та самая, что помогает выживать, шепчет: а действительно ли под этими камнями лежат кости животных? Я не собираюсь задерживаться, чтобы выяснять это.

Когда скука в доме становится невыносимой, а тишина начинает звенеть в ушах, я вспоминаю старую поговорку о праздных руках и дьяволе. В кладовке нахожу запылённую тряпку и начинаю протирать каждую поверхность, до которой могу дотянуться, просто чтобы убить время. Руки ноют, по спине стекает пот. Когда я наконец смотрю на телефон, оказывается, прошло всего тридцать минут.

Даже тюрьма начинает казаться привлекательной альтернативой.

По крайней мере, в тюрьме были бы сокамерницы. Было бы с кем поговорить, даже если разговор сводился бы к перебранке. Даже если бы охранники наказывали меня за убийство полицейского. Здесь же я схожу с ума от тишины. Единственные звуки — эхо моих собственных шагов по пустым коридорам и навязчивый стук оконных рам, которые ветер треплет, как зубы в лихорадке.

Каждую ночь меня посещает один и тот же навязчивый сон. Один и тот же мужчина у двери. Тот же синеватый лунный свет, заливающий пол, как свет софитов на сцене. Его грудь тяжело вздымается и опадает — будто он только что бежал, дрался или занимался любовью. Его рука дрожит на косяке, пальцы впиваются в дерево, будто он вот-вот переступит порог, но он никогда не делает этого.

Никогда не говорит. Только дышит — низко, хрипло. И смотрит. И от этого взгляда, невидимого, но ощутимого, по коже бегут мурашки — сплав леденящего ужаса и стыдного, предательского желания.

Сон всегда заканчивается одинаково. Я пытаюсь пошевелиться, закричать, но не могу издать ни звука, только чувствую бешеный пульс в висках и внизу живота. А утром просыпаюсь с тяжёлой, тупой головной болью, будто после настоящей попойки. Я пыталась не пить воду на ночь. Пропускала приёмы пищи. Выбросила мыло, пахнущее лавандой. Ничто не помогает. Что-то витает в воздухе. Я уверена в этом. Но рассказать некому.

Мой телефон бесполезен. Ни сигнала, ни Wi-Fi. Только время, холодно светящееся на экране, как цифровой средний палец, тычущий мне в лицо. Аккумулятор едва дышит в режиме энергосбережения, и я использую его теперь только как будильник. Иногда я обхожу поместье, подняв телефон к небу, как какой-то древний жрец, пытаясь поймать хотя бы одну заветную полоску. Ничего. Будто этот уголок острова — мёртвая зона, вырезанная из мира. Я пытаюсь убедить себя, что это к лучшему. Если я не могу связаться с внешним миром, то и он не может дотянуться до меня.

Поскольку миссис Фэйрфакс так и не принесла замену платью, я начала стирать его вручную по ночам и развешивать на карнизе для штор. Но каждое утро оно оказывается сухим, идеально отглаженным и аккуратно сложенным в изножье кровати. Хотя я накрепко запираю дверь на ночь.

После нескольких дней этой немой, безупречной издевки, с меня хватит. Я оставляю платье на кровати и отправляюсь на поиски миссис Фэйрфакс, чтобы потребовать объяснений. Я обшариваю коридоры, заглядываю в каждую полуоткрытую дверь.

Но нигде ни признака жизни. Ни единого намёка, что здесь вообще кто-то обитает. Это нелепо, ведь кто-то же должен оставлять эту еду? В конце концов, я сдаюсь и возвращаюсь в свою комнату. Платье исчезло с кровати. Оно уже висит в шкафу.

Я не помню, чтобы убирала его туда. А это значит одно из двух: либо я окончательно теряю связь с реальностью, либо… кто-то побывал в моей комнате.

Почти каждый день я пытаюсь проснуться раньше, чтобы застать миссис Фэрфакс до того, как она принесёт поднос. Но еда всегда уже там, в какую бы рань я ни выглянула. Однажды я даже просидела у двери всю ночь, прижав ухо к дереву, вслушиваясь в каждый шорох. Но в какой-то момент сон, тяжёлый и неодолимый, навалился на меня. Когда я очнулась, поднос уже стоял снаружи, будто его подали сквозь дверное полотно.

В другой раз мне показалось, я увидела, как тень скользнула мимо замочной скважины. Я дёрнула дверь на себя — коридор был пуст. Я стала засиживаться допоздна, пытаясь дождаться её, но как только приближалось время её обычного обхода, на меня накатывала невероятная, наркотическая усталость, смывая все мысли.

Я понятия не имею, чем эта женщина занимается весь день, куда ходит и почему.

На третьей неделе, возвращаясь с одной из своих бесцельных прогулок, я заметила фигуру в верхнем окне — в том крыле, что всегда было тёмным. Она — блондинка, очень бледная, стоит неподвижно и смотрит прямо на меня, как принцесса из проклятой сказки. Сердце ёкнуло. Это должна быть Адель. Я помахала ей, чувствуя себя полной идиоткой, отчаянно нуждающейся в хоть каком-то человеческом контакте, даже с ребёнком. Но она не ответила на приветствие. Не отпрянула. Она просто продолжала смотреть. Как фарфоровая кукла, у которой забыли завести механизм.

Я бросилась обратно в особняк, надеясь рассмотреть её поближе. В спешке споткнулась о корень, едва удержав равновесие. Когда подняла голову — окно было пусто.

Чёрт бы её побрал.

В тот момент я бы рискнула заразиться тифом, холерой и чумой вместе взятыми, лишь бы услышать другой голос.

Я обыскала весь этаж, тихо зовя её по имени. В ответ — только гулкая, подавляющая тишина.

Ближе к концу третьей недели я увидела в саду, за лужайкой, мужчину без рубашки. Чёрные волосы, мускулистая, загорелая спина, потные выцветшие джинсы. Он стоял ко мне спиной, чиня какую-то часть ограды. Пульс застучал в висках. Наконец-то. Ещё один человек.

Я почти побежала через сад, и сердце колотилось уже не от страха, а от предвкушения нормального, пусть даже мимолётного, общения. Но чем ближе я подходила, тем быстрее он работал, пока наконец не начал лихорадочно собирать инструменты, чтобы скрыться за группой старых яблонь.

Если это тот же садовник, что игнорировал меня раньше, не стоит пугать его своим отчаянным видом. Но к тому времени, как я добралась до места, он уже исчез, не оставив следов, кроме свежих зарубок на коре и запаха пота.

— Эй? — окликнула я, и голос прозвучал жалко и глухо в тишине. — Я просто хотела представиться!

Ничего. Даже листья не шелохнулись.

Решив, что с меня хватит игнорирования, я углубилась в сад, за пределы ухоженного фруктового сада, в дикие заросли. Вокруг смыкались неухоженные кусты, цепляясь за моё платье колючками, пока я не наткнулась на растрескавшуюся каменную тропинку. Она вела к крошечному, обветшалому домику садовника, почти полностью скрытому буйством шиповника и жимолости.

Место выглядело давно заброшенным. Крыша поросла мхом, окна были паутиной трещин. Пожелтевшие занавески свисали изнутри, как снятая кожа. Пока я обходила здание, волосы на затылке и руках встали дыбом.

Кто-то наблюдает.

Я резко обернулась, впиваясь взглядом в чащу деревьев, в тёмные окна особняка, во все возможные укрытия. Ничего. Ни шагов, ни пения птиц. Даже ветер затих.

А может, это просто звенит в моих ушах от напряжения.

По спине пробежала ледяная дрожь. Если этот садовник не хочет меня видеть, мне действительно не стоит настаивать. Я развернулась на каблуках и почти побежала обратно к Рочестер-Мэнор, не решаясь оглянуться, но клянусь, эти незримые глаза сверлили мой затылок всю дорогу.

В тот вечер я стояла под душем дольше обычного, подставив шею под почти обжигающие струи, пока кожа не покраснела и не заныла. Выйдя и завернувшись в полотенце, я заметила у самой двери сложенный листок бумаги.

Я подошла, дыхание застряло в горле, и подняла его. Аккуратным, наклонным, почти каллиграфическим почерком, которому место в старинных письмах, было написано:

Тебе следовало помахать в ответ.

Тепло от душа испарилось в один миг. Кровь застыла в жилах.

Не раздумывая, я распахнула дверь и высунулась в коридор. Никого. Только длинные тени и всё тот же сладковато-горький запах лекарств, въевшийся в стены. Я вернулась, захлопнула дверь на ключ и вцепилась в записку. Почерк изящный, нарочито красивый. Определённо мужской.

Я заходила по комнате, как зверь в клетке, сжимая и разжимая пальцы на бумаге. Только один человек мог написать это. Тот, что в маске. В первую ночь. Он помахал мне из сада, а я проигнорировала его. Теперь он дал о себе знать. И в его послании не было вопроса. Было утверждение. Упрек.

Резкий, отрывистый стук в дверь врезался в тишину, как выстрел.

Я замерла, сердце бешено заколотилось о рёбра. — Кто там?

— Это Фэрфакс, — донёсся знакомый, скрипучий голос.

Плечи бессильно опустились. Я приоткрыла дверь и увидела массивную фигуру в чёрном, её лицо, как всегда, скрывала маска, а глаза смотрели на меня с привычным холодным безразличием.

— Да? — хрипло выдохнула я.

— Мистер Рочестер желает видеть вас в своём кабинете.

— Он… вернулся? — спросила я, голос дрогнул.

— Сейчас, — бросила она односложно и развернулась, чтобы уйти, её тяжёлые шаги отдавались по коридору мерным, похоронным боем.

Сердце забилось с новой, дикой силой. Чувство было смутным и тревожным. Страх и то самое, острое предвкушение сплелись внутри в тугой, колючий узел. Наконец. После почти месяца молчания, забвения, мистер Рочестер потребовал моего присутствия.

Мне всё равно, чего он хочет.

Пока он не собирается отправлять меня обратно.