ГЛАВА 76

СЕРАФИНА

СПУСТЯ НЕДЕЛЮ

Следующие несколько дней я ухаживаю за Лероем, заставляю пить таблетки и сидеть смирно, пока меняю повязки на ранах. Он делает вид, что моя суета его раздражает, но блеск в глазах выдает, что ему нравится, когда я такая заботливая.

Между едой и ванной мы спим. Сейчас я прижалась к его боку, перебросив руку через грудь. Полуденное солнце льется через стеклянные двери коттеджа, заливая теплым светом выбеленные стены.

Я обвожу кончиками пальцев рельеф его груди, наслаждаясь тем, как она поднимается и опускается в такт дыханию. Кожа под ладонью горячая, и я замираю, ощущая медленный стук сердца. Вены под кожей все еще красивы, но все те фантазии о крови Лероя исчезли. Я больше не могу представить ничего настолько ужасного.

Лерой был прав. Семья — это не всегда про кровь. Это верность, любовь, жертва и доверие. Он убил двух своих ближайших друзей, чтобы защитить меня, и это стерло все мои сомнения.

Слов не хватит, чтобы выразить, как я жалею, что вонзила ему нож в живот, и я собираюсь потратить остаток жизни, чтобы он ни на секунду не усомнился в моей любви.

Лерой простил меня и сказал, что я не отошла от шока после нескольких открытий. Самсон жив, смерть мамы ложь, как и та постоянная видеотрансляция с истощенным Габриэлем, которую мне показывали.

Перед смертью Самсон признался, что человек в темной комнате вообще не был моим братом, а просто наркоманом, который был на него похож. Самсон теперь покоится по кусочкам благодаря Дону и его бригаде уборщиков, но у меня осталась другая дилемма.

Мама и Габриэль.

Лерой шевелится подо мной, открывает глаза. Пальцы скользят в мои волосы, по коже головы пробегает дрожь. Я утыкаюсь носом ему в шею и притворяюсь спящей.

— Хватит отключаться каждый раз, когда я пытаюсь заговорить о твоей семье, — говорит он.

Я издаю храп. Он слегка шлепает меня по ягодицам.

— Эй! — я тычу его пальцем в ребра, он вздрагивает.

— Блядь, — рычит он.

Я поднимаю голову и хмурюсь: — Рана?

Его лицо говорит, что он не хочет меня расстраивать, но я знаю, что больно. Пальцы сами тянутся к повязке, которую, наверное, пора менять.

Он перехватывает мою руку.

— Ты пожертвовала всем, чтобы снова увидеть Габриэля. Теперь у тебя наконец есть шанс.

Я сглатываю и крепко зажмуриваюсь. Это не я. Я не трусиха. Встретиться с Габриэлем и мамой не то же самое, что выслеживать человека, которого нужно убить. Я так долго держала их на пьедестале, бесконечно думала, как спасти или отомстить, и все, через что прошла, оказалось напрасным.

Как смотреть в глаза тому, что они оба живы-здоровы и жили своей жизнью без меня? Как, черт возьми, рассказать им обо всем, что я сделала, во что превратилась? Как встретиться с ними, зная, что они оставили меня гнить в том подвале?

Каждый день Лерой поднимает тему семьи, и каждый день я отмахиваюсь. Он твердит, что Габриэль считал меня мертвой и все эти годы оплакивал. Лерой становится все настойчивее, а это верный признак, что он идет на поправку.

Он гладит меня по спине.

— Я не буду тебя заставлять, если ты не готова.

Я приоткрываю глаз и тону в его теплых карих глазах, разглядывая все оттенки. Орех в центре, корица по краям и черные лучики, расходящиеся от зрачка. Внешнее кольцо темно-янтарное, из крошечных искр, которые будто переливаются при свете.

— Серафина?

Его ладонь ложится мне на щеку, большой палец скользит по скуле. Тепло его руки напоминает, что мне больше никогда не придется сталкиваться с демонами в одиночку.

— Ладно, — выдыхаю я.

— Ладно… что?

— Поехали.

Через несколько часов Лерой паркуется у идеального двухэтажного дома мамы и Габриэля. Солнце висит низко, тени ложатся длинными полосами на безупречно подстриженный газон и белые штакетники, которыми обнесен каждый участок. Внутри все переворачивается, и сглатываю ком горечи, что они жили в такой идиллии, пока я гнила в подвале.

Габриэль все равно отдал печень. Дважды.

Эти ублюдки вживляли мне чип под кожу, но тело в целом оставили нетронутым. Про Габриэля того же не скажешь. Пока Лерой спал, я прочитала статью о том, почему вторую донорскую печень давать нельзя ни в коем случае. Меня передергивает при мысли, что он теперь живет с органом, который работает едва ли наполовину.

Лерой тянется через сиденье, берет мою руку и подносит к губам.

— Помни, я рядом.

Тревога в животе утихает до легкого трепета. Я поворачиваюсь и неуверенно киваю ему.

Он выходит первым, обходит машину, открывает мне дверь и помогает выбраться. Как только ноги касаются тротуара, сердце колотится в ушах. Паника пополам с болью и давлением не сорваться. Поэтому я и пришла без оружия. После того, что сделала с Лероем, я больше не доверяю своим реакциям на предательство.

Мы подходим к входной двери, Лерой звонит. За дверью слышны торопливые шаги, она распахивается, и на пороге появляется Габриэль.

Он стал выше на несколько дюймов, чем я помнила, и еще худее. Зеленые глаза отдают желтизной, под ними темные круги.

В животе завязывается узел, я невольно прижимаюсь к Лерою. Приятная жизнь, которую я для него придумала, рушится от реальности его болезни. Это похоже на желтуху.

— Сера, — Габриэль тянет ко мне обе руки.

Лерой делает шаг вперед, становясь между нами.

— Серафина пережила слишком многое. Не трогай ее.

Взгляд Габриэля мечется от Лероя ко мне, плечи опускаются.

— Где ты была?

— Давай поговорим внутри, — говорит Лерой.

Лицо брата каменеет.

— Ты еще кто такой и почему ведешь себя так, будто моя младшая сестра твоя собственность?

Сестра.

Слово бьет под дых. Им оскорбляли, им били, им метили как вещь. Я вцепляюсь в предплечье Лероя, боясь собственной реакции.

— Он со мной.

Я оставляю недосказанным так много. Лерой не просто спутник, он мой любовник, мой спаситель, человек, который вытащил меня из тьмы.

Плечи Габриэля окончательно опадают, он отступает в сторону, пропуская нас в дом.

Я заставляю себя не захлопывать дверь и переступаю порог. В прихожей стены увешаны семейными фотографиями. Габриэль проходит в гостиную, по ней будто пронесся ураган. Книги, бумаги, осколки разбитых безделушек, все разбросано по деревянному полу.

Габриэль опускается в кресло и жестом указывает нам на диван.

Лерой садится на подлокотник и оглядывает разгром, а я опускаюсь рядом, сцепив руки на коленях. Пытаюсь поймать взгляд брата, но его голова опущена, темные кудри закрывают лицо.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Мама съехала, — голос пустой. — Забрала все. Ценности, деньги, даже папины часы.

— Почему?

Он поднимает голову.

— Сказала, что ты придешь за ней.

Челюсть отвисает сама собой. Я встаю с дивана, но Лерой хватает меня за плечо.

— Что? — шепчу я.

— Мама сказала, что не может сидеть и ждать, пока ты вернешься и накажешь ее за то, что она сделала.

Узел в животе затягивается туже.

— За что... — я сглатываю. — За что, по ее словам, она должна быть наказана?

Габриэль зажмуривается и давится рыданием.

— Она соврала. Обо всем.