ПРОЛОГ

СЕРАФИНА

Чтобы спасти бабушку, я должна убить незнакомца.

Громкая техномузыка бьет в уши, пока я приближаюсь к «Фениксу», ночному клубу на окраине Бомонта, Нью-Олдерни. Слева мимо проходят тусовщики в разной степени опьянения, справа гудит поток машин, все живут своей жизнью, даже не подозревая, что я уже несколько месяцев в плену.

Интересно, хоть кто-нибудь заметил, что я перестала ходить в школу?

Внимание привлекают синие мигающие огни на другой стороне улицы. Полицейская машина останавливается у бара «Тропикана», и оттуда выходят высокий офицер и его напарник.

Сердце замирает. Я должна закричать, поднять руку, дать знать, что меня держат в заложниках и заставляют совершить убийство. Я делаю шаг в их сторону и тут чип, вживленный за ухом, вспыхивает болью, разряд электричества пронзает меня.

Черт. Это даже хуже старого ошейника.

Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с куратором. Он поднимает пульт, подтверждая, что мои похитители ничего не оставили на волю случая.

Я делаю глубокий вдох и вспоминаю инструкции. Мне нужно пройти мимо очереди, сказать охраннику, что я иду к Марио за VIP-столик, войти в клуб и не разговаривать ни с кем, кроме цели. Когда цель останется со мной наедине, ввести ему содержимое шприца, а затем уйти через пожарный выход.

Когда задание будет выполнено, они отпустят Нанну.

Горло сжимается.

Я обязана это сделать.

Через несколько минут я уже щурюсь от ярких вспышек стробоскопов и пробираюсь сквозь толпу, ориентируясь по карте, которую заставили выучить наизусть. Но не успеваю дойти до VIP-зоны, как чьи-то сильные руки хватают меня за плечи и я оказываюсь прижатой к широкой груди.

Тошнота подступает к горлу, хотя физической боли нет. Но я не выношу прикосновений, особенно мужских.

Новый преследователь уже пьян, глаза мутные, покрасневшие. Он выше меня на голову, ростом около шести футов двух дюймов, с худощавым, но устрашающим телосложением. Он смотрит на меня сверху вниз с ленивой ухмылкой.

— Потанцуем, блондиночка? — бормочет он, и вонь перегара чуть не сбивает меня с ног.

Челюсть сжимается. Если бы он знал, что у меня на шее невидимая петля, давно бы выбрал себе другую жертву.

Я пытаюсь выдернуть руки, но его пальцы вцепляются сильнее.

— Отпусти, — шиплю сквозь зубы.

Его ухмылка становится шире. Конечно. Для него я просто игра. Даже если бы он знал, что меня похитили, пытали, ломали и развращали, ему было бы плевать. Он видит перед собой лишь игрушку.

Я тянусь к шпильке на затылке, но его хватка слабеет. Поднимаю взгляд, он пошатывается, глаза наполовину закрыты. Мужчина падает, и за его телом появляются знакомые, нежеланные глаза.

Куратор толкает его в сторону группы женщин у танцпола. Легкий кивок единственный знак, что мне пора двигаться дальше.

Сжав губы, я продолжаю путь к VIP-зоне и к своей цели.

Охранник у двери скользит взглядом по моей фигуре, задерживаясь на голых ногах. На мне нежно-розовое летнее платье, слегка измененная версия того, что я носила лет в двенадцать, когда еще была папиной принцессой.

К своему удивлению, я прохожу внутрь без вопросов. Не понимаю, то ли клубам плевать на несовершеннолетних девочек, то ли охранник в доле с куратором.

Температура резко падает, как только я переступаю порог. По коже пробегает озноб. Я говорю себе, что это от холода, но когда дверь за моей спиной с грохотом захлопывается и звуки снаружи исчезают, внутри зарождается тяжесть. Глухой ритм басов сливается с бешеным стуком моего сердца.

Это действительно происходит.

Я действительно собираюсь убить человека. Хладнокровно.

После этой ночи Нанну отпустят.

Каждый столик в VIP-комнате подсвечен тусклым синим светом, бросающим едва заметное сияние на мужчин и женщин, развалившихся на диванах. Вспоминая инструкции, я заставляю себя не искать глазами цель и направляюсь к бару.

Как и столики в этом элитном зале, бар отбрасывает мягкий голубоватый свет. Я сажусь на высокий стул, ловлю взгляд бармена, заказываю стакан воды и жду.

В течение следующих нескольких минут ко мне подходят разные мужчины. Кто-то предлагает выпить, кто-то потанцевать. Один даже спрашивает, знают ли мои родители, что я в клубе. Я игнорирую их всех. Куратор заставил меня выучить наизусть лицо цели и его охраны, на случай, если он пошлет кого-то вместо себя.

Мои руки должны дрожать. Я должна захлебываться от тревоги, но ничто из того, что случится этой ночью, не сравнится с тем, что они называли «тренировкой». Меня били, ломали, унижали. Все, кого я люблю, если они еще живы, у них в заложниках. Единственный способ освободить их — это убивать.

Я делаю еще один маленький глоток воды и тут сбоку появляется массивная фигура. Я не реагирую, пока он не хватает меня за руку и по моим венам взрывается ярость.

— Идешь со мной, — говорит мужчина.

Мои губы сжимаются в тонкую линию. Я смотрю на его руку, обвившую мой бицепс, а потом поднимаю взгляд и встречаюсь глазами с одним из тех, кого приказали запомнить. Он работает на мою цель, хоть имени его я не знаю. Куратор сказал, что оно мне не нужно.

— Хорошо, — отвечаю спокойно. Соскальзываю со стула и позволяю ему проводить меня через VIP-зону к пустому столику в дальнем углу.

Моя цель предпочитает девушек невинных и кротких. Чем младше, тем лучше, по словам куратора. Поэтому мне запретили пользоваться косметикой, кроме прозрачной туши, чтобы глаза казались больше. Судя по количеству мужчин, пытавшихся угостить меня, вкус к несовершеннолетним тут явно не у одного.

Мужчина, приведший меня, заказывает мне шампанское. Отказаться не получится. Он возвышается надо мной и следит, как я пью. Дегустации вин в мою «подготовку» не входили, но этот напиток крепче всего, что когда-либо разрешали пробовать мои родители.

Боль пронзает грудь, как каждый раз, когда я вспоминаю маму. Но я загоняю эту мысль поглубже. Нельзя думать о ней. Образ того, как ее убили, выгравирован в моей душе навсегда. Единственное, что я могу для нее сделать сейчас — это спасти тех, кто еще жив.

Резко втягиваю воздух, делаю еще глоток, надеясь, что алкоголь хотя бы притупит боль. Не притупляет. Куратор заставил меня заранее выпить какую-то меловую жижу, чтобы нейтрализовать эффект алкоголя, наркотиков или любых других веществ, которые могут подмешать в напиток.

К концу первого бокала у меня уже легкое головокружение, я по глупости пила слишком быстро. Легкий туман в голове не влияет на мои рефлексы, но чуть сглаживает боль.

Я опускаю голову, прижимаю подбородок к груди, делая вид, что меня накачали. Еще немного шампанского и никакой антидот не удержит меня в сознании.

— Эй, — охранник толкает меня в руку.

Я отклоняюсь в сторону, позволяя занавесу из светлых волос упасть на лицо. В нос ударяет цитрусовый аромат лимона, куратор заставил меня обработать им волосы, чтобы они выглядели юными и сияющими. Запах забивает мне пазухи.

Я стараюсь не вздрогнуть, когда мужчина поднимает меня на ноги и ведет через другую дверь, у которой стоят двое вооруженных, их лица я тоже выучила. Мое сердце колотится так быстро и так сильно, что каждая клеточка кожи пульсирует смесью ожидания и ужаса.

Это будет мое первое убийство, цена за свободу Нанны.

После него вторая цель, чтобы спасти Габриэля.

И третья, чтобы освободить себя.

Поскольку моя голова опущена, и я изображаю полубессознательную, я не вижу лиц вооруженных мужчин, которые проходят мимо, пока нас ведут по коридору. Я намеренно спотыкаюсь о стену, чтобы сверить расположение с картой, которую выучила, но мужчина подхватывает меня на руки и заносит в другую комнату.

Странно, но я не ощущаю привычной волны отвращения. Возможно, потому что кто-то вот-вот умрет.

— Она подготовлена? — спрашивает низкий голос из глубины помещения.

— Я видел, как она выпила весь бокал, — отвечает тот, кто меня несет.

Комната темная, оформлена в черных и красных тонах, с мягким приглушенным светом и тяжелыми, роскошными тканями. Я смотрю через опущенные ресницы и успеваю разглядеть седовласого мужчину, стоящего у кровати, заваленной огромными подушками.

Дыхание перехватывает.

Это он. Первы, кого убью.

Я бросаю быстрый взгляд на небольшие занавески у левой стены — это будет мой путь к бегству. Если куратор оказался прав, за ними раздаточное окно, ведущее прямо на кухню.

— Положите ее на кровать, — говорит цель.

Спустя один удар сердца я погружаюсь в самый мягкий матрас, на котором лежала со той самой ночи, когда отец предал нас. Закрыв глаза, затаиваю дыхание и молюсь маминому духу, чтобы они не использовали наручники.

Куратор предупреждал, что такое возможно, цель любит, когда девочки послушные. Если так случится, мне придется лежать неподвижно, пока он сам не освободит мне руки. Внутри поднимается липкий страх, а вслед за ним горечь презрения. Они все больные. И куратор тоже. Все до единого заслуживают смерти.

— Оставьте нас, — произносит цель.

Я выдыхаю, но до облегчения еще далеко. Даже без охранника он слишком силен, и одной мне с ним не справиться. Я не узнала ни его имени, ни рода занятий. Впрочем, какая разница, скоро он будет мертв. Он массивный, с глазами такими темными, что они сливаются с тенями. В полумраке он едва напоминает человека. Мое сердце колотится так яростно, что уверена он питается моей беспомощностью и страхом. Он такой же, как отец, окруженный вооруженными людьми, привыкший к власти. Если я права, он опасен.

А значит, нужно дождаться момента, когда он потеряет бдительность.

Дыхание становится неглубоким, когда огромная теплая ладонь медленно скользит вверх по внутренней стороне бедра. Отвращение вспыхивает по всей коже, сжимается в желудке. Я не могу позволить, чтобы мужчина снова прикасался ко мне так. Не сейчас. Не когда я в сознании. Не когда могу сопротивляться.

Но позволю.

Я сжимаю челюсть, решив стерпеть все ради Нанны.

— Сладкая девочка, — мурлычет он. — Ты девственница?

Нет. Уже нет. Меня испортили такие, как он. Такие, которых я хочу наказать. Такие, которых я хочу стереть с лица земли.

Зубы стиснуты, когда он отодвигает мое белье в сторону и начинает исследовать меня пальцами. Мне приходится подавлять крик, когда он вторгается в меня двумя.

Каждый инстинкт в теле орет подняться и убить его до того, как он зайдет дальше. Но я жду, осторожничаю. Даже с закрытыми глазами чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу.

Я лежу, терплю и жду. У меня будет только один шанс. Момент должен быть идеальным. Когда цель вытаскивает пальцы, меня выворачивает, я знаю, что будет дальше. Одним толчком он входит в меня, и беззвучный крик застревает в горле.

— Такая тугая, — рычит он мне в щеку.

В ушах стучит кровь, заглушая его дыхание, резко рвущие воздух в такт каждому толчку. Когда он ускоряется, я приоткрываю глаза и вижу, как его лицо искажено уродливым смешением удовольствия и злобы.

Моя рука сжимается в кулак.

Не сейчас.

Когда абсолютно уверена, что он полностью захвачен своим наслаждением, я медленно скольжу рукой вверх по матрасу и вытаскиваю шпильку с ядом. Куратор заставлял меня тренироваться использовать ее под любым углом и уверял, что она подействует за считанные секунды.

Только я поднимаю руку, чтобы вонзить шпильку ему в сонную артерию, как его ладонь сжимает мою шею.

Глаза распахиваются, и я встречаюсь с его искривленной ухмылкой.

Ледяной шок пронзает живот. Я пытаюсь вдохнуть, но он перехватывает руку с оружием и начинает двигаться быстрее.

— Кончи для меня, — рычит он.

Я разворачиваю шпильку в пальцах, втыкаю острие в его ладонь и нажимаю на поршень.

Цель отшатывается назад с ревом, поднимает кулак и обрушивает его мне в лицо.

— Сука. Я тебя⁠…

Боль разрывает мои пазухи, но это ничто по сравнению с тем, что со мной делали во время тренировок. Цель оседает на меня, так и не договорив. Свободной рукой я проверяю его пульс. Он все еще бьется. Высвободив запястье из его руки, я обнаруживаю, что мои пальцы мокрые от яда.

Черт.

А вдруг я не ввела смертельную дозу?

Я дергаю руками и ногами, пытаясь сбросить его неподъемное тело. Наконец выскальзываю из-под него и вижу, что он хрипит. Крупные капли пота блестят на его лбу, губы приоткрыты. Он пытается что-то сказать, но из горла вырывается лишь невнятный набор звуков.

Он жив.

— Нет.

Я скатываюсь с матраса, взгляд мечется и в кресле замечаю кобуру с пистолетом. Если выстрелить, он умрет быстро, но шум привлечет охрану. Вместо этого я хватаю алую подушку с кровати и прижимаю ее к его лицу.

Цель хрипит и дергается, пытаясь сбросить меня, но я наваливаюсь всем своим весом. Проходит несколько минут, и он затихает. Я продолжаю держать подушку, пока не убеждаюсь, что он мертв.

Сердце бешено бьется в груди, напоминая, что мне нужно уйти до того, как кто-нибудь придет. Я снова проверяю пульс. Сердцебиения нет. Бросив подушку, я бросаюсь к раздаточному окну.

Побег проходит по плану. В это время кухня закрыта, и я, дрожа, пробираюсь через лабиринт из стальных столов, пока не оказываюсь в темном коридоре, ведущем к запасному выходу.

Снаружи в легкие врывается прохладный воздух. Я выхожу в узкий переулок, где с приглушенными фарами стоит черный седан. Выдыхаю шумно, с облегчением, и подбегаю к машине… но на заднем сиденье обнаруживаю планшет.

— Где куратор? — спрашиваю водителя, сбитая с толку.

Он не отвечает. Лишь включает центральный замок, затем выезжает из переулка и резко набирает скорость.

Я беру планшет, нажимаю кнопку, на экране уже ждет сообщение:

Поздравляем с выполнением первой миссии. Человек, которого ты убила, — Энцо Монтесано, глава синдиката, управляющего Нью-Олдерни.

С сегодняшнего дня семья Капелло будет поручать тебе дальнейшие задания в обмен на защиту от людей Монтесано.

С прискорбием сообщаем, что твоя бабушка умерла в плену; однако твой брат по-прежнему жив.

Удачи. И постарайся выжить.

Рыдание вырывается из моей груди.

Ни слова о нашей сделке.

Ни слова о том, что Габриэля освободят.

Внизу сообщение от куратора. Я нажимаю на него, и появляется видео с Габриэлем. Он на сидит на стуле, к его груди прикреплены электроды, в носу трубка. Каждая кость на торсе отчетливо выступает под кожей, бледной, как смерть. Кажется, он потерял четверть веса.

Мое сердце разлетается на осколки.

— Что они с ним сделали?

Машина несется по улицам Бомонта, везя меня обратно туда, где законные сыновья отца держат меня в плену в своем подвале. Парочка близнецов-демонов с душами черными, как их сердца. Я снова и снова запускаю запись с Габриэлем, не в силах оторваться от ритмичного подъема и опускания его груди, единственного утешения от того, что он все еще дышит.

Сколько еще убийств мне придется совершить, чтобы мы получили свободу? Судя по письму, они изменили условия сделки.

Мои руки сжимаются в кулаки.

Единственный способ выбраться — это убить моего отца и его психованных сыновей.