ГЛАВА 37

ЛЕРОЙ

Я прислоняюсь спиной к стенке фургона, руки скрещены на груди. Двор за домом пустует шесть дней из семи, а кузов этой машины полностью звуконепроницаем. Серафина может резать его сколько душе угодно, никто не услышит.

Первым она хватает со стола нож для чистки овощей, один из любимых Антона для тонкой работы. Хулио Катания смотрит на нее круглыми от ужаса глазами, пока она водит плоской стороной лезвия по его пылающим щекам. Он весь в поту, дрожит под ее взглядом.

— Сейчас ты расскажешь все, что знаешь о моем брате, или я вырежу тебе радужку.

Он зажмуривается и всхлипывает.

— В ту ночь, когда Фредерик наказывал Эванджелин, он отправил две пары охранников, за сыном и за дочерью…

— Каких именно? — голос Серафины режет, как сталь.

— Пять лет прошло! — орет он. — Не помню!

— Вспоминай.

Она вдавливает кончик лезвия ему в глазницу, выступает капля крови. Пока она стекает по щеке, я невольно вспоминаю, как она прижала меня к матрасу и держала нож у горла.

Член мгновенно наливается. Я тихо рычу. Я не мазохист и не подчиняюсь, но мысль, что она может взять меня силой, под лезвием, сводит с ума.

Закрываю глаза, отгоняю картину того, что еще она могла бы взять тем утром, и возвращаюсь в реальность. Если не найдем Габриэля и Самсона, нам обоим пиздец.

Катания визжит. Глаза распахиваются. Она провела ножом от уголка рта до скулы, вырезая жуткую пародию на улыбку.

— Ты держал ее, смеялся и душил, пока жизнь не покинула ее, — голос хрипит. — Вы все смеялись.

Мое дыхание учащается, пульс тоже. Нет ничего, что я ненавидел бы сильнее, чем мужчина, который ломает женщину и вытирает ноги о ее человеческое достоинство.

Катания резко отворачивает голову.

— За сыном отправили Ферранте и Рошаса. Те, что за дочерью, вернулись через десять минут и сказали, что девчонка исчезла.

Серафина бросает на меня взгляд. Я киваю. Майк Ферранте и Паоло Рошас уже в списке, но теперь их точно поднимаем в самый верх.

— А что ты знаешь про Самсона? — спрашивает она.

— Он мертв, как и все остальные.

— Я видела его вчера.

Серафина заходит сзади и впивается ему в шею захватом.

Катания мотает головой из стороны в сторону.

— Ты ошиблась! На следующий день после стрельбы я приехал в дом: двенадцать мешков для трупов. Один был подписан «Самсон Капелло».

— Значит, кто-то соврал.

Она ставит нож к другому уголку рта и ведет вверх, завершая жуткую улыбку.

Кровь течет из-под глаза, как слезы, обе щеки в алом. Катания теперь похож на сломанного клоуна.

Красиво.

Тру подбородок. Сколько еще лжи он готов выдать за нового хозяина? Все указывает, что Самсон жив: от загадочного клиента, что заказал мою голову, до того, как Серафина видела его у клуба. Другого объяснения нет.

— Кто опознавал тела? — спрашивает она.

Киваю. Тот, кто соврал о Самсоне в мешке, явно в сговоре с ним. Впечатлен, она держит голову холодной, даже если методы у нее… своеобразные.

Катания кашляет, брызжет кровью на пол.

— Рошас сказал, что прошелся по дому и нашел семью убитой в постелях.

Паоло Рошас взлетает на самую верхушку списка.

Серафина задает еще несколько вопросов, перефразируя прежние, проверяет, не сменит ли он пластинку. Не меняет. Наконец наклоняет голову.

— Это все, что ты знаешь о Самсоне и Габриэле?

— Клянусь жизнью дочери.

— Надеюсь, она оценит, что я убираю с земли еще одного насильника, — губа ее кривится.

Глаза Катания расширяются.

— Но я все рассказал…

— Время платить за Эванджелин.

— Она была шлюхой! — орет он. — Эванджелин ебалась с Рафаэлем все время, пока была с Фредериком! Получила по засл…

Серафина вгоняет нож ему в живот и проворачивает. Крик переходит в хрип.

— Теперь ты знаешь, каково это, когда тебя насилуют против воли.

Кровь хлещет по животу Катания и пропитывает штаны. Стены фургона дрожат от его воплей. Серафина вгоняет нож в одну и ту же точку снова и снова, ровными, размеренными толчками.

По спине пробегает дрожь и оседает тяжелым жаром в паху. Если бы она хотела его смерти, взяла бы нож подлиннее или ударила в сердце. Она показывает ему, каково это, когда тебя насилуют.

— Хватит… — хрипит он. — Я все скажу.

Серафина замирает на полтолчка.

— Говори.

— Самсон жив, — слова еле вырываются сквозь боль. — Я его не видел со дня рождения Фредерика. Он залег на дно, пока не перебьют всех, кто причастен к резне семьи.

Я смотрю на Серафина. Она спрашивает: — Где он сейчас?

— Сначала был в доме невесты, — выдыхает Катания. — Но после того, как добрались до ее отца, он съехал и никому не сказал куда.

Что?

Ни я, ни Мико не заметили следов Самсона в доме Джозефа Ди Марко. Если только он не прятался в пристройке для прислуги или где-то на участке.

— Опусти нож, — всхлипывает Катания. — Я что угодно сделаю. Даже вернусь к ним и буду шпионить для вас.

Серафина кладет нож на стол. Я хмурюсь: неужели поверила этому дерьму? Ее пальцы скользят над инструментами, задерживаются на строительном уровне, потом берут молоток-гвоздодер и рулетку.

— Ты любишь душить женщин, пока трахаешь их, — голос ровный, как лезвие.

— Что? — он мотает головой. — Я… я не…

Она размахивается и вбивает гвоздодер ему в нос. Вопль пронзает уши, кровь брызжет фонтаном и заливает ее красивое лицо.

Яйца стягивает от восторга, член больно упирается в ширинку. Как я вообще смел критиковать ее методы? Серафина — художник.

Вместо второго удара она заходит сзади и обматывает рулетку вокруг его шеи.

— Вот так ощущается, когда тебя душат, — рычит она.

Тянет. Глаза Катания вылезают из орбит. Я делаю шаг ближе, проволоку, веревку, галстук — видел, а вот рулетку… никогда. Она наматывает ленту на кулак и затягивает еще выше.

Катания хрипит, лицо наливается багровым, под цвет крови, что все еще сочится из ран. Дыхание тяжелое, глаза вылезают из орбит, он бьется в путах.

— Принимай, шлюха! — орет Серафина сквозь его вопли. — Принимай все!

Свободной рукой она вгоняет рукоять молотка прямо в ножевую рану. Я невольно рычу. Никогда не видел, чтобы кто-то такой маленький и невинный на вид творил такую чистую, яростную месть.

Ее щеки горят, как тогда в секс-шопе. Без линз глаза ярко-голубые, в них вспыхивает живое, импровизационное, опьяняющее безумие. Мое дыхание сбивается; жалею, что не проснулся во время ее покерной резни.

Она ангел-мститель, омытый кровью и праведным гневом. Ангел, которого я хочу попробовать на вкус прямо сейчас.

Я еще никогда не был так возбужден.

Взгляд Катания цепляется за меня, безмолвная мольба о пощаде. Но я слишком заворожен тем, как она импровизирует, и даже не нахожу слов сказать ему, что он сам это заслужил.

Потому что заслужил.

Он мог отказаться от больного приказа Капелло, но пошел и унизил Эванджелин. Не удивлюсь, если он давно мечтал о ней в своих грязных фантазиях, а та ночь стала кульминацией. Теперь его насилует и душит красивая женщина.

Какая восхитительная смерть.

Ревность захлестывает мозг, она трахает другого мужчину, пусть даже молотком. Я хочу быть тем, от кого у нее кипит кровь. Тем, кто доводит ее до края.

Катания обмякает. Не знаю, мертв или в отключке, и мне плевать.

Отталкиваюсь от стены и иду к ней. Серафина поднимает на меня взгляд, полный вызова.

Член пульсирует от желания взять ее, пометить, сделать своей. Но я дал себе слово не ввязываться.

Без поцелуев. Без проникновения.

Таков был уговор.

— Я опять устроила бардак, — хрипло говорит она.

— Да.

Ладонь ложится ей на щеку.

Она опускает ресницы, дыхание сбивается, будто мое прикосновение бьет током. Потом снова смотрит, и в глазах голое желание. Молчаливая просьба взять контроль.

Черт.

Надо отправить ее наверх, подождать, пока кровь остынет, или просто уйти. Отвлечь упоминанием Габриэля.

Но я не могу.

Ничего не вижу, кроме ее голода.

В ней есть тьма, которая затягивает меня так глубоко, что все добрые намерения рассыпаются в пыль.

Большой палец скользит по ее нижней губе, она вздрагивает. Еще шаг, и мы дышим одним воздухом. Она прижимается ко мне, губы почти касаются моих, и последняя стена рушится.

Всего один поцелуй. Один вкус.

— К черту.

Наклоняюсь и касаюсь ее губ, и тут же жалею. Целовать Серафину, это как вернуться домой.

Я пытаюсь отстраниться, но она мгновенно обматывает рулетку вокруг моей шеи и держит на месте.