ГЛАВА 30

ЛЕРОЙ

Мы сидим рядом на деревянной скамейке, смотрим, как утки кружат по озеру, и я краем глаза ловлю Серафину. Вид ее языка, облизывающего рожок так, будто это член, мгновенно заставляет мой встать и ревновать.

Это точно была ошибка.

Куда бы ни повернул голову, я болезненно отчетливо вижу, как ее язычок кружит по округлой верхушке. Стоит отвлечься от этого зрелища, как ее тихие стоны удовольствия тут же напоминают моему либидо, что она сирена, специально посланная затягивать меня в свои сети, мучить наслаждением и топить в желании.

Это чистая пытка.

Я откашливаюсь, отгоняю непристойные мысли и пересаживаюсь поудобнее. Серафина — это моя… подопечная? Ученица? Сломанная молодая женщина, которую я поклялся защищать?

Я не могу стать еще одним мужчиной, который ее использовал, если позволю себе думать о ней как о сексуальном объекте. Черт, она и так натерпелась.

— Так вкусно, — выдыхает она.

Мозг мгновенно возвращает меня к тому утру, когда она сидела на мне верхом, раскачиваясь на моем члене, один клинок у моего горла, второй у основания. Я не знал, куда смотреть, ее соски торчали сквозь тонкую футболку. Она понимала, что делает, угрожая кастрацией и смертью? Или я просто больной ублюдок, который не может устоять перед ее извращенным обаянием?

— Не будешь? — спрашивает она.

— Не люблю сладкое, — бурчу я, уставившись на лебедя, который плывет к плотной стае уток.

— Ты многое теряешь, — мурлычет она. — Я могла бы лизать этот рожок весь день.

Слова произнесены с такой откровенно кокетливой интонацией, что я отрываю взгляд от надвигающейся птичьей драки и смотрю ей прямо в лицо. Она больше не лижет мороженое: сидит и смотрит на меня прищуренными глазами.

Я слежу, как кончик ее языка скользит по нижней губе, и едва сдерживаю стон.

Она делает это специально.

Маленькая лисица.

Как бы невинно она ни выглядела, Серафина не милая невинная девочка. Антон вырастил из нее Лолиту-убийцу, и я даже боюсь думать, что именно для этого потребовалось.

Но одно точно: Серафина прекрасно понимает, что делает. Вопрос только зачем? Я уже помогаю ей найти Габриэля и тех ублюдков, которых нужно убить, чтобы выжечь демонов. Я вытащил ее из того подвала не для своего больного удовольствия, так что весь этот сексуальный спектакль вообще не нужен.

Ее глаза прикрываются.

— Мммм…

— Прекрати, — рычу я.

— Прекратить что? — Глаза распахиваются до комичного размера, окончательно подтверждая мои подозрения.

Мимо проходит женщина с коляской, окруженная детьми младше пяти. Они останавливаются прямо перед нами, чтобы посмотреть, как лебедя гоняют утки.

Я наклоняюсь к Серафине и шепчу на ухо: — Еще раз будешь так дразнить, я снова свяжу тебе руки и доведу до грани оргазма снова, и снова, и снова, пока ты не вырубишься от отчаяния.

Воздух тяжелеет, хотя с озера дует ветер. Серафина вздрагивает, искусственно затемненные зрачки расширяются, и она смотрит мне прямо в глаза.

— Это обещание?

Она медленно, томно проводит языком по округлой верхушке рожка.

Мой член дергается, я хватаю с лавки газету и кладу себе на колени. Хорошо, что семейка уже ушла и не видит доказательств моего возбуждения.

Маленькая проказница.

— Это предупреждение, — говорю я, стиснув челюсть.

Она ухмыляется, уверенная, что выиграла раунд. Я невольно думаю, может, это ее излюбленный прием для приманки целей? Только самый мерзкий хищник клюнет на юную девчонку, которая невинно лижет мороженое. Я твердо решил не становиться одним из них.

Ее тихий стон, когда она снова проводит языком по рожку, заставляет яйца ныть. Я кладу ей ладонь на плечо и притягиваю ближе.

— Не играй со мной. Эта херня не пройдет. Я до сих пор помню, что ты сделала с Самсоном и Билли Блю.

Ее ухмылка исчезает, взгляд становится таким убийственным, что по спине пробегает дрожь.

— Они это заслужили.

— Согласен.

Любой, кто насильно пихает свой член в рот жертве, напрашивается, чтобы ему его откусили.

Серафина опускает взгляд на рожок и морщится.

— Больше не хочу.

Я встаю со скамейки.

— Пошли. Хочу отвести тебя в одно место, чтобы ты подготовилась к вечеру.

Она швыряет рожок в сторону озера. Лебедь тут же бросается к сладкому, за ним в погоню несутся две утки.

— Мы вычеркнем кого-то из моего списка? — спрашивает она с надеждой.

— Я подумал, можно чередовать убийства с тренировкой, чтобы ты училась обходиться без убийств.

Она наклоняет голову.

— А?

Я веду ее по дорожке к одному из многих выходов из парка.

— Один из твоих триггеров — это когда мужики трогают тебя без спроса.

— И что?

— Мы поработаем над тем, как защищаться от приставучих ублюдков, не вырезая и не выкалывая им ничего.

Она хмурится.

— Им вообще не должно быть дела до меня.

— Не должно, но, к сожалению, штат Нью-Олдерни не разделяет твою концепцию правосудия, — говорю я. — Твоя задача на сегодня вечером — пережить ночь в клубе и не загреметь в тюрьму.

Серафина замолкает, хотя на лице все еще написан бунт. Я сверлю ее взглядом, она отводит глаза.

— Я не смогу.

— А как ты сдерживалась на миссиях?

— Тогда все было по-другому. — Она пожимает плечами.

— Как?

— Первые полтора года рядом всегда кто-то был и мог активировать чип, если я отклонюсь от плана. — Ее пальцы скользят по темно-коричневым волосам.

Мой взгляд падает на пластырь за ее ухом, меня передергивает. Антон называл это оперантным обусловливанием, только применял к собакам: выполнил команду — получил вкусняшку, облажался — получил разряд из ошейника.

— А потом?

Она опускает голову, каштановые пряди падают на лицо.

— Некоторые мужчины приставали ко мне прямо на миссиях, но я… откладывала гнев.

Я замедляю шаг и беру ее за руку.

— Это как?

Серафина резко отворачивается.

— Если кто-то трогал меня, я просто терпела. Не реагировала, потому что берегла злость для их босса или для того, кто был целью.

— То есть вместо того, чтобы сорваться, ты использовала гнев как топливо для выполнения задания?

Ее лицо каменеет.

— Я умею себя контролировать, но это как включить плиту под скороваркой. Злость накапливается, накапливается, накапливается… пока я не выпущу все одним большим взрывом.

Блядь.

Теперь понятно, почему она не остановилась после того, как кастрировала Билли Блю, и почему ткнула бомжа ножом в глаз на заправке.

Я отпускаю ее руку.

Антон бы посоветовал пристрелить Серафину как бешеную собаку, но он же один из тех ублюдков, что сломали ей психику.

— Что происходит, когда ты взрываешься?

— Зависит от того, что под рукой. — Она пожимает плечами. — Если нож — буду резать, пока не удовлетворюсь. Иногда люблю поэкспериментировать, как тогда с феном.

— А потом?

— Давление спадает, и я чувствую себя дерьмом, потому что близнецы либо накажут меня за бардак, либо оставят Габриэля без еды.

Вот почему она никогда не сбегала. Даже если бы вышла из зоны действия пультов, активирующих чип, ее держал в заложниках брат.

— Сегодня ты можешь кусаться, пинаться, царапаться, бить пощечины и орать, лишь бы отбиться, — говорю я тихо. — Но никакого оружия, кроме случаев самообороны.

— А как я пойму, где разница?

— Если он причиняет боль, пытается утащить, угрожает жизни или достает свое оружие — это самооборона. Поняла?

Она кивает.

— А если просто скажет что-то мерзкое?

— Тогда делай все, чтобы от него оторваться, и ищи меня.

Она явно не одобряет, поджав губы.

— Попробуй, — говорю я. — Если получится, выбираешь награду сама.

Ее глаза вспыхивают, губы приоткрываются точно так же, как когда она просила поцелуй.

— В разумных пределах, — добавляю я. Видя, как она хмурится, спрашиваю: — Договорились?

— Да ладно тебе, — фыркает она, вдруг становясь на пять лет моложе.

Я качаю головой и иду дальше к кованым воротам парка. Серафина смертельно опасная горсть проблем, но я твердо решил использовать все доступные способы, чтобы утолить ее жажду крови. Ради нее самой надеюсь, что мои тренировки сработают.